Мадемуазель Лили откровенно и поэтому, совсем не таясь, ненавидела людей. Видно было по всему, что и люди отвечали ей взаимностью. И каким же это непостижимым образом, имея такое своеобразие, Мадемуазель Лили могла допустить в свою головку мысль податься в начальники Отдела кадров, нормальный человек понять, вряд ли способен.
Мадемуазель Лили – молодая женщина, гордо несла свою голову с прямыми светлыми волосами, затянутыми на затылке в тугой узел. Голова плечи… руки… все было нормально. Но всю эту нормальность затмевал неимоверного величия таз! Возникало такое ощущение, что он существовал сам по себе, а все остальное было его придатками.
Наверное, все мужчины, впервые встретившись с мадемуазель Лили, минут пять или десять общались не с самой мадемуазель, а с ее тазом. Наверняка Лили это злило, но вряд ли обижало.
За мадемуазель Лили сразу закрепилось звание старой девы. Шляполюбивый Михалыч как-то сообщил «по секрету», что у нее никогда не было мужика по той простой причине, что ни один не выдержал бы такого надменного, такого всеиспепеляющего взгляда, такого холодного и презрительного лица и такой грандиозной жопы. Сказано это было Михалычем какой-то уж очень научно-литературной речью и в столь несвойственной ему манере, что я понял – над этим следует задуматься. Вот я на некоторое время и задумался над его словами и попытался представить мадемуазель Лили в постели. Зрелище возникло стойкое и не отпускающее: мадемуазель Лили в белоснежном медицинском халате, надетым на абсолютно голое тело, раскинулась на моем всепринимающем диване в мониторке. Лицо Снежной королевы из старого советского мультфильма гипнотизировало меня, подавляла мою волю, засасывало мою душу… Мистическая мадемуазель Лили тянула ко мне свои тонкие, бледные руки. В одной был шприц неимоверных размеров (таким врач, ухо-горло-нос который, вымывает из ушей серные пробки), с огромной и кривой иглой, в другой ватный тампон, почему-то уже в крови. Снежная королева Лили гнусавым голосом переводчика 90-х Леонида Вениаминовича Володарского возвестила мне прямо в мозг: «Сейчас я подарю тебе такое блаженство, что потом ты умрешь от счастья!» В нижней части халата, под белым шелком угадывалось существование чего-то огромного, двигающегося и непознаваемого. Сразу вспомнились слова из песни Владимира Семеновича Высоцкого: «Чую, с гибельным восторгом, пропадаю, пропадаю».
– Что с тобой? – услышал я какой-то далекий, взволнованный голос Постнова.
– Ногу свело, – невпопад брякнул я, когда понял, что Михалыч обращается ко мне, – сильно-то как!..
Михалыч посмотрел на мои ноги и осторожно так, так ласково (как врач психиатрической больницы) спросил:
– Левую или правую?
– Обе и одинаково, – зло ответил я и пошел в мониторку.
Позвонил Исаев, попросил подняться к нему.
– Сходи в кадры, – ничего не объясняя, сказал он мне, – всем передай, кого увидишь в цеху, Лилиана Владимировна просила всех зайти.
«Ну, вот и все! – подумал я, – вот прямо сейчас я и умру… от счастья.
Кабинет Лили находился в самом конце коридора. Он был мал и неудобен. Я догадывался, что он временный – просто несколько помещений пока еще оставались пустыми. Лили наверняка займет что-то лучше, или выгонит Леночку – лаборантку и выбросит все ее оборудование; а то и вообще самого Исаева прогонит куда-нибудь… например ко мне в мониторку!
Я, как Штирлиц, шел по нашему коридору. Шел в кабинет к мадемуазель Лили. И я не хотел идти к ней. Поэтому по дороге к мадемуазель я, что говорится, пошел налево. Я зашел к Леночке в лабораторию.
Леночка сидела за столом и что-то писала в тетради.
– Чаю хочешь? – подняла на меня глаза Леночка, показав мне этим, что все старое забыто.
– Нет, Лен, – отмахнулся я от несущественного, – а кто привел эту… как ее, Лили Вальдемаровну?
Леночка сделала испуганные глазки (умела она делать это замечательно!).
– Никто не приводил! Я ее боюсь! – почти шепотом проговорила Леночка.
– Как это, – изумился я, – сама, что ли, завелась?
– Вот именно, – серьезно подтвердила Леночка, – завелась! Ее сверху прислали. Из Москвы. Исаев сам в шоке.
– Лен, – спросил я с нарочитым безразличием, – а в твоей лаборатории можно приготовить… ну, там цианид какой-нибудь… а то у меня в мониторке мышка живет. Надоела, понимаешь, все шуршит и шуршит. Совсем спать не дает.
– Дурачок, – мило улыбнулась Леночка-лаборанточка и зачем-то посмотрела на стеллажи с реактивами.
Это ее «дурачок» было произнесено так похоже на то же слово из Тонечкиных уст, что у меня напряглось… сознание… где-то внизу.
«Эх, если бы не Лешка, – подумал я, – трахнул бы Леночку. Прямо в лаборатории бы и трахнул».
Тут я ничего представлять не стал, чтобы ни в коем случае не дать возможности моим мыслям, а, может быть и событиям развиваться именно в этом направлении.
– Вызывает, – посетовал я на жизнь Леночке.
– Она всех вызывает, – вздохнула Леночка, – знакомиться.
– Тебя вызывала? – спросил я в разведывательных целях.
– Конечно, – вздохнула Леночка, – первой и вызвала.
– Ну и что? – продолжал я разведку.
