Провожая в аэропорту сестер-близняшек, я выглядел спокойным и веселым. Но, один лишь Бог знает, чего стоило мне это спокойствие! И, когда я увидел… нет, почувствовал, какой тоской наполнились глаза моих еврейских девушек, какая боль была в их душах, я сам еле сдержал свои слезы, изо всех сил стараясь выглядеть именно веселым, именно спокойным. И когда я вернулся домой, силы покинули меня.
Я запил. Я запил самым безобразным образом. И как здесь не запить! Моя душа была заполнена до самых краев счастьем, и пониманием, того простого факта, что жизнь прекрасна во всем своем проявлении, во все свои стороны!
И вот теперь пустота. Огромная, пугающая пустота. Как много бывает этой пустоты, какой жестокой, какой безжалостной она может быть! И какой ледяной!
Я пил неделю. Я пил дома, не приходя на работу. Я пил на работе, не уходя домой. Я пил, не всегда понимая, когда день и когда ночь. Я пил, наивно думая, что водкой можно заглушить эту боль, залить ею эту пустоту.
Водка не помогала. Но я пил. Пил упрямо и неудержимо.
Исаев не выгонял меня, по природной доброте своей, про которую мало кто знал. Я знал. Я не хотел его подводить. Но я ничего не мог поделать с этой своей пустотой.
Я пил.
Исаев приходил, пытался со мной говорить. Я во всем соглашался, ничего не просил, просто ждал, когда он, наконец, не выдержит и прогонит меня к чертовой матери. И тогда, может быть, мне станет легче от понимания, что наказание последовало. Наказание за то, что так много счастья было даровано мне, наверное, по какой-то вселенской ошибке. И я воспользовался этой ошибкой, забрав все себе, забрав то, что, может быть, предназначалось другим.
А он все не выгонял, все терпел меня, он говорил о том, что я ему нужен, что у него на меня виды, что работа у него в охране для меня всего лишь временна…
Я во всем соглашался… и продолжал пить. Приходил Лешка, приходила Леночка. Пришла Ольга.
Ольга посидела со мной, и сказала очень просто и очень правильно:
– Тебе не хуже, чем было мне. Начинай жить. Ты сильный, я знаю.
И только вот эти ее слова проникли мне в душу. И только они на всем скаку осадили, остановили безумно несущихся лошадей моей души. Через день я пришел к Исаеву совершенно трезвый, как будто бы и не было вовсе этой безумной недели.
Он смотрел на меня с удивлением, которого нельзя было скрыть… да он и не скрывал.
– Слава Богу, ну наконец-то! – проговорил он и протянул мне руку.
Мы поздоровались. Я смотрел на него, и ждал.
– Ты в смену? – спросил он.
Я не ответил и протянул листок.
Исаев все понял и помрачнел.
– Саш, ухожу я. Не могу иначе. Очень хочу, чтобы ты понял меня.
Исаев помолчал.
– Не ожидал… Совсем не ожидал, – задумчиво проговорил он. – Ну и где мне теперь такого мониторщика искать?
– Подумаешь, добро какое! – ответил я. – Найдешь. Я даже не сомневаюсь.
–Я понимаю тебя. Хорошо понимаю. Честно говоря, я давно думал про тебя… Я строил другие планы в отношении тебя. Мне нужен хороший помощник. Тебе бы серьезности побольше– цены бы тебе не было! Хотя… Это ведь все напускное. Я прав?
– Отчасти. Может быть, в другом качестве я и был бы серьезнее.
Мы говорили не как начальник с подчиненным, мы говорили почти, как друзья. Исаев еще немного помолчал, потом, с еле скрытой надеждой спросил:
– Уговаривать, как я понимаю, бесполезно?
– Да, Саша, – уверенно сказал я, – уговаривать бесполезно.
– Ну, я понял тебя. И больше уговаривать не буду. И все-таки, мне жаль.
И он взял мое заявление.
* * *
Через три года на мой адрес пришло заказное письмо с иностранными марками. Письмо одно на двоих. Тонечкин почерк озорной, несдерживаемый, как и ее характер, Анечкин аккуратный, мало выработанный. Сестры писали про себя, чем-то хвалились, на что-то жаловались. В конверте была фотография. На ней, со счастливыми лицами сестры-близняшки, для меня такие разные, держали совершенно одинаковых мальчиков, натуральных близнецов с виду, и совсем не близнецов по сути. И… очень мало похожих на своих матерей. И все-таки на кого-то, совершенно очевидно, похожих! Черт побери! Никак не вспомню – на кого!
ЭПИЛОГ
Я бродил по знакомым местам, и душу мою наполняло очень мощное, не совсем понятное, и, несмотря на такой длинный жизненный путь, не совсем знакомое чувство. Временами казалось, что не прошло стольких лет моей жизни, что не было стольких перемен, что события, такие важные, такие значимые для меня, и не происходили вовсе. Мне казалось, что истинно только то, что было тогда, а не вся моя последующая жизнь… и вот теперь я здесь… в этом «тогда». Почти в этом «тогда». А может быть все не так? Может быть, истинной было в моей жизни только то, что было после этого «тогда»? Но куда деть эту, возникшую теперь, душевную боль, которую я давно уже перестал ощущать, научившись за многие годы жизни, так умело и так продуктивно защищаться, эту нестерпимую боль, которая заставляет ныть сердце, которая не позволяет мне сдерживать слезы в глазах… Такие забытые слезы?..
