Милостивый государь Николай Сергеевич!
Посылаю Вам вырезочку из «Нового времени»: «Дэкадэнт, художник Врубель, совсем как отец дэкадэнтов Бодлер, недавно сошел с ума».
Так вот в чем дело-то! Несчастный, несчастный Врубель! Я кусаю пальцы от горя и неловкости! На кого же я ополчался? Супротив кого воевал последние годы?! Несчастный душевнобольной человек... Я в отчаянье... Не знаю, как уж и быть в таком положении. Намерен пустить заемный лист для сбора денег на его лечение, помочь Забеле, каково-то ей — после гибели единственного сына такое теперь с мужем?!
Оглядываясь на прошлое, я снова я снова спрашиваю себя; имел ли я право выступать против того, что он делал в искусстве? Ведь, оказывается, он с рождения был болен, отсюда все его выверты в форме и краске, вея его чужеродность, столь меня отталкивавшая. Меня ли одного?!
Или я ошибаюсь? Может, надо было не замечать нездорового уродства, проходить мимо? Слава богу, Императорская Академия (в отличие от вседозволенности старого академика Чистякова, наплодившего разрушителей традиции типа того же Коровина и Бакста) пока еще дает Руси высокий образец живописи, чуждый дэкадансу и разнузданному европейскому мракобесию.
Нет, отвечаю я себе, ты был прав! Он, господь наш, принял на себя тяжкий крест борьбы за чистоту детей своих, а я каждый свой поступок проверяю Его словом и делом...
Ты прав, отвечаю я себе, потому что волновало тебя не частное дело, но судьба нации! От врубелевского бунта против традиций до бунта черни — один шаг! От омерзительного наброска, который Репин посмел сделать с Победоносцева до призыва к неповиновению власти — один шаг. От «Распятия» Ге, слава богу, запрещенного Синодом и Императорской Академией, до непослушания слову церкви — один шаг! От клеветы, которую возводил на русское воинство в своих полотнах Верещагин. До пугачевской смуты и того ближе...
Нет, никогда бытие не определяло дух, лишь дух определяет жизнь и ее моральное здоровье, лишь здоровый дух!
Вот и выплакался я Вам, На сердце полегчало, и почувствовал в себе сяду продолжать то дело, коему был предан четверть века.
Остаюсь, милостивый государь Николай Сергеевич, Вашим покорным слугою, сердечно Ваш.
Гавриил Иванов-Дагрель.
P.S. Танечка просит передать огромнейший привет мудрейшему Суворину, коли Вы его увидите в ближайшие дни, до того, как я выберусь к нему. Она, душенька, считает, что в напечатанной им заметке про Врубеля ничего нет оскорбительного. Все мы, говорит она, норовим не договаривать, боимся сказать правду открыто, потоку и страдаем. «Когда травят мышей — заметила она,» их ведь тоже жаль, маленькие, серенькие, глазенки бусинками, но ведь, коли их не травить, всю крупу сгрызут!» Вот она, женская логика! До чего точна и предельна.
До встречи!
