— Любопытно. Хоть и не согласен. Но вы продолжайте, пожалуйста.
— Ну что ж! Россия помнит орла, приготовленного для Лжедмитрия в панстве: ни меча, ни креста, крылышки книзу. А с Романовыми — крылышки вверх; Мономахова шапка, в лапах крест и держава, но меча еще нет, истощена Русь боярством. А потом Богдан Хмельницкий, — вот и трехглавый орел, да ненадолго. Пришла Софья, исчез Георгий Победоносец... А после стрелецкого бунта кто-то нарисовал у орла розочки, цветочки! Что за прелесть, а?! Ну, кто же, кто мог такое художникам приказывать?! Никто не мог, это сам о... А потом петровский орел, могуч, крепок... Помер Великий, и по-онесло! Снова чехарда. Ну, а потом тарабумбия началась с Временным, там ужас что портачили, такие гербы шлепали, что не приведи господь... Словом, за четыреста с лишним лет более тридцати орлов, каждое царствие на Руси свое тянет, ясно? И лишь одни ваши заклятые вороги за столько лет серпа и молота не поменяли. То-то и оно! А вы задираетесь... Вам бы, сильным-то, с силой дело и иметь, потому как то, «чего вы добиваетесь — развала на Руси, — вам же и обернется такой кровью, какая даже в Апокалипсисе не написана. Пожалуйте, милостивый государь, что у вас ко мне? Только сначала я схожу по малой нужде...
«Надо было запросить на него справку, — подумал Фол. — Я допустил ошибку, которая может быть непростительной. Это не человек, а миф, но в то же время реальность куда большая, чем в его молодых соплеменниках. Друг другу глотку перегрызут, игра в «кто главнее». Но как же ловко этот дед высчитал меня, а?!»
Грешев вернулся, уселся за стол, шмыгнув носом, спросил:
— Так каков же ваш интерес ко мне, милостивый государь?
— Вы сказали про ваше сотрудничество с разведками...
— А с кем же мне еще было сотрудничать? Кто деньги платит? Банк? Да на кой я ему ляд! Институт? Так я не поэт, не профессор, да и уехал я сюда, когда русских все больше в шоферы таксомоторов брали; престижно — полковник генерального штаба нувориша по девкам возит. Если бы Москва открыла двери для всех желающих вкусить вашего рая, вы б через год приехали в Кремль с челобитной: дадим наибольшее благоприятствие, запретим «Свободу», перестанем «Посеву» деньги давать, только, бога ради, закройте границы, удержите своих скифов дома, лентяи они обломовские, работе не учены, только глотку драть умеют и лбами друг с другом биться.
— Отчего вы, русский, так говорите о соплеменниках?
— Как? — Грешев пожал плечами.
— Резко, что ли... Простите, а вы настоящий русский?
— Уж понятно! Столбовой...
— То есть? — не понял Фол.
— Наконец-то донял я вас! Все вертел, вертел, не поддавались, а теперь — на столбовом — взял! Это значит, дворянин я, столбовой дворянин! русский! С татарщинкой, конечно, да и без неметчины не обошелся, сколь их к нам понаехало, а может, какой французик с бабкой моей переспал, они горазды нашим дурам головы крутить; мон ами, поедем я Париж, там у меня апартаман; а у него мансарда на чердаке и холодный сортир в коридоре. Только русские вроде меня самих себя и бранят. Инокровцы дифирамбы поют! Кто у вас по русскому вопросу главный спец? Кто угодно, только не настоящий русский! Ну что вас привело сюда?
— Меня интересует Врубель, господин Грешев.
— В связи с предстоящим аукционом? Или заразились идеей освобожденного православия?
— А было закрепощенное? — Фол улыбнулся.
— У нас все было, милостивый государь... Вот, помню, беседовал я с немцами, они меня привлекали для анализа тенденций России в начале тридцатых годов... Нет, нет, я от Гитлера сбежал, бог знает какие книги оставил в Берлине, я ж только с локарновцами контактировал, которые хотели дружбы с Россией... Для них литературу читал, фотографии разглядывал, альбомы новой живописи анализировал — на этом материале гадал. Так они, знаете ли, фыркали — нет, нет, дружески, от удивления, не могли понять логики моего рассуждения. Я им после прочтения молодого Пастернака, Тынянова, Тихонова говорю: «Возрождается государственная идея!» А они: «Ха-ха-ха!» А тут еще гитлеровский холуй, генерал Бискупский на меня сигнализирует; агент Коминтерна! Да, да, у нас, если не поешь в одну дуду с эмиграцией, непременно предатель; обязательно чтобы был, как все, в унисон; свобода свободой, но попробуй со своим сунуться — замордуют. Врубель для России как знамение, милостивый государь, он ее безгранично чувствовал... Как, пожалуй, никто другой в двадцатом веке, оттого его душегубы и погубили.
— Отчего им так интересуется Москва?
— Так потому, Что она матерь его.
— Ясно. А фамилия мистера Степанова вам ничего не говорит? Или князя Ростопчина?
— Нет.
— Хорошо, а чем объяснить поворот русских к поиску старинных картин, похищенных скульптур, исчезнувших библиотек?
— Как чем?! Жить стали лучше, читать всю Россию выучили, студентов наплодили тьмы, поди управься.
