фол позвонил Джильберту, сказал, чтобы за немцем присмотрели, не более того; события ни в коем случае не форсировать; он нам нужен живым и в полнейшем сознании; сейчас джентльмен на последнем градусе истерии, возможен срыв; я должен знать, каким теплоходом он отплывет или когда вылетит в бремен; его обязаны встретить наши люди; дорога успокаивает или же, наоборот, доводит до криза; и то и другое равно выгодно комбинации.
Позвонил Ричардсону в Гамбург, попросил запустить вдело прессу; время, место прибытия Золле и точную дату сообщит Джильберт, включите автоматический ответчик на телефонном аппарате, если отлучитесь надолго.)
— Ну и что? — спросил Степанов. — Конец предприятия?
Ростопчин вздохнул.
— Едем отсюда к чертовой матери.
— Едем.
— К итальянцам? Или китайцам?
— Ты ж хотел к итальянцам... Только у них все мучное, не боишься разжиреть?
— Боюсь. Едем к китайцам.
Ростопчин чуть поднял руку, и нему сразу же подошел официант; склонившись, по— воробьиному повернул голову, словно рассматривал какую-то невидаль.
— Пожалуйста, подскажите, какой китайский ресторан считается в Лондоне самым хорошим? — спросил князь.
— Сейчас же наведу справки, сэр, — официант отпорхнул к портье, что-то сказал ему, тот ловко открыл один из двадцати справочников, лежавших у него под рукой; через три минуты официант вернулся, принес листок бумаги (весь в тисненых разводах, герб «Клариджа», шрифт золотой, нет на них, дьяволов, бумажного голода) с адресами и телефонами Тринадцати ресторанов.
— Это наиболее престижные, сэр. Всего в городе более двухсот китайских заведений, однако мы не считаем возможным рекомендовать их Вам. Если позволите дать совет, я бы предпочел ужин В «Пекинз мун» (Родней роуд, шесть), очень любопытная кухня — не Кантон, те фокусничают, — настоящий Пекин...
— Благодарю. — Ростопчин поднялся. — Завтра я скажу, насколько ваш совет был удачным.
Они вышли из отеля, швейцар в своем коричневом котелке сделал рукою факирский жест, сразу же подкатил старомодный черный «Остии»; Ростопчин назвал адрес; поехали; внезапно лицо его замерло, осунулось даже.
— Мне это очень не нравится, — заметил он.
— Мне тоже.
— Я не о том... За нами следят, Митя.
— Зачем? Кто?
— Не знаю... Те двое, что сидели рядом за столиком и лобби, выскочили следом и едут за нами... Очень странно...
— Пусть себе... Для тебя авантюра, для меня сюжет...
— Официант сказал «Пекинз мун»... Они слышали... Очень хорошо... Ты же не воевал, Митя?
— Я не воевал, Женя.
— Видишь, а я воевал. Точнее, сражался. Партизаны сражаются... Послушайте, — обратился он к шоферу. — Я вам буду очень благодарен, если вы сделаете так, чтобы наша машина проехала под желтый свет. Следом идет автомобиль с теми людьми, которых я не хочу более видеть.
— Да, сэр, — ответил шофер, — но штраф довольно высок.
— Не сомневаюсь, — согласился Ростопчин, сказав Степанову по-русски: — Наверное, они не поедут на желтый свет, они же убеждены, что мы отправились любоваться пекинской луной...
Он достал из кармана бумажку, принесенную официантом, дал шоферу другой адрес: Холливуд роуд, шесть, ресторан называть не стал; уроки маки; покачал головою.
— Знаешь, перебирать мы с тобою не будем. Есть что анализировать. А эту работу можно делать лишь на трезвую голову...
(Люди Фола, потеряв такси Ростопчина, действительно поехали в «Пекинз мун».)
Ростопчин я Степанов устроились в «Голден дак» в глубине зала; официант сразу же принес свечу, зажег ее; подал тяжелые меню, выслушал заказ и засеменил на кухню. Лоб Ростопчина был по-прежнему изрезан морщинами; Степанов не видел его таким никогда еще — маска, а не лицо.
— Сейчас будем звонить к юристам, — сказал Ростопчин. — Хорошо бы найти зубастых журналистов. У тебя здесь никого нет?
— Никого. Ты убежден, что за нами следили?
— Да.
— А почему нам нужны юристы или зубастые журналисты?
— Загибай пальцы, — сказал Ростопчин, — Истерика Золле... Ты действительно никому не платил денег за документы?
— Могу побожиться.
— Не поверю. Вы все атеисты... Итак, истерика Золле... Раз. В высшей мере странная истерика... Его, видимо, кто-то чем-то невероятно обидел, понимаешь? Сказали про тебя такое, чего он просто не мог вынести... Он очень чистый, незащищенный человек...
— Мне могли говорить про него что угодно, я бы никогда не поверил...
— Даже если предъявить доказательства?
— Какие?
— Ну, такие, например, что он намеренно вводит наш поиск в заблуждение.
— Этого не может быть!
— Эмоции, — сухо оборвал Ростопчин; он и говорил сейчас иначе; рублено, коротко, сухо. — Если бы тебе показали документы и выложили на стол факты, ты бы поверил. Да, да, не спорь. Значит, ему тоже выложили факты.
— Почему он не согласился звонить к этому самому Равеибрюку?! Я же предлагал...
— Потому что там был не один лишь господин Ранненброк. Там были еще двое. И они беседовали с ним на его родном языке, Митя. Это очень важно, когда с человеком говорят на его родном языке. Он пережил в «Кларидже» трагедию...
— Почему?
— Потому что ты вел себя неверно.
— Как я должен был себя вести?
