В растерянности ходил он по комнатам: вот здесь я думал устроить кабинет, а тут — нашу спальню, детскую и просторную гостиную, — но нигде не обнаруживал ни следов их присутствия, ни оставленной записки. По вещам в гардеробе нельзя было установить, куда она отправилась, он только понял, что она не уехала. В отчаянии он закурил сигарету, но после первой же затяжки закашлялся от резкой боли в легких и яростно отбросил эту ядовитую отраву в эмалированную раковину.
Тишина пустой квартиры удручала, углубляя ощущение одиночества и рождая множество неприятных вопросов. Камил включил проигрыватель, в задумчивости разглядывая тщательно подобранные пластинки.
Во внешнем виде стенки что-то переменилось. На виду стояла шкатулка с фотографиями. Груда блестящих, отлакированных воспоминаний. Остановленное время. Он забыл про музыку. Усевшись в кресло, Камил открыл шкатулку.
Семнадцатилетняя Здена в белой шубке перед заснеженными статуями на Карловом мосту. Красавица девятнадцатилетняя Здена на фотографии окончивших гимназию. Здена — студентка первого курса медицинского факультета.
Тогда мы познакомились. Был последний день февраля, бал у химиков, и я задыхался от тоски и сожаления, что такой девушки мне не заполучить никогда. Она точно соответствовала тому типу женщин, которые мне нравились до умопомрачения, но они всегда мною пренебрегали. Высокая и стройная, с длинными волосами, решительная и в то же время хрупкая и нежная… Она была слишком хороша и совершенна, чтобы я хоть на секунду поверил, что когда-нибудь она будет моей… Я не мог представить себе, что у таких прекрасных женщин вообще бывает сердце, что они могут принадлежать кому-то одному, и тем не менее не прошло и месяца, а наша привязанность переросла в любовь, такую огромную и неожиданную, что совершенно лишила меня рассудка, а заодно и стипендии отличника. Жизнь в Праге, до тех пор несколько строгая и аскетическая, хотя денег, вообще говоря, хватало, вдруг сделалась небывало насыщенной и смела рубежи и границы, которыми я себя трусливо окружал, ограничивая свои фантазии. Диплом инженера я получил уже только потому, что здорово повезло…
Здена в длинном платье на моей защите, где она познакомилась с моими родителями, а вот мы вдвоем на очередном торжестве по тому же поводу где-то в зале снятого ресторана, а тут мы — на каникулах на Орлике и в Татрах… Как же долга и нереальна эта наша доныне существовавшая совместная жизнь!
А вот перевязанная шелковой лентой огромная пачка свадебных фотографий.
Я женился на прекраснейшей из женщин, какую когда-либо видел Литвинов, и на свадьбу, в клуб, собралось свыше восьмидесяти приглашенных во главе с директором химзавода и председателем Национального комитета. На фотографиях, сделанных там же, Здена улыбается, прекрасное лицо без тени недоверия, строптивости или неприязни, от нее, скорее, веет гордостью и достоинством: мой муж — сын заместителя директора Цоуфала, он стремительно, как ракета, стартовал в жизнь и точно знает, чего добивается.
Фотография времени свадебного путешествия и отпуска, проведенного по путевке завода в Болгарии. Высокая стройная Здена, волосы развеваются на соленом ветру, она прекрасна и лучезарна, как само солнце, и я, всегда на шаг позади, всегда немножко в тени ее красоты… Именно поэтому я и стал ревновать ее. И эту обворожительную женщину с золотистым загаром я хочу оставить… Эта женщина от меня ушла…
А вот несколько фотографий Здены беременной, гордой и радостной, ожидающей ребенка, будущей матери, всеми оберегаемой и охраняемой; а тут — снимок подвернувшегося под руку фотографа, он сделан с тротуара у окон родильного дома. Я повис на оконной раме, а Здена с Дитункой за стеклом на широком подоконнике — чистейший символ любви. Тогда у нее слезы выступили на глазах, и это были слезы счастья. С тех пор на наших снимках неизменно присутствует Дитунка.
Камил, вконец подавленный, положил голову на блестящие липкие фотографии и прикрыл веки. Отчего же все должно было пойти по-другому? Почему эта хроника воспоминаний, такая коротенькая и трогательная, должна остаться незавершенной? Почему я сижу здесь один? Всеми покинутый и все покинувший. Проклятые реминисценции… После короткого, но укрепившего его сна, подобного обмороку, Камил, прищурившись, взглянул на часы. Половина седьмого. Должны бы уж появиться. Дитунку пора кормить. Он открыл холодильник. Там стояла миска итальянского салата и рубленое мясо из гастронома, крепкие напитки и батарея пивных бутылок, целый арсенал спиртного для запланированного и несостоявшегося новоселья. Он чего-то пожевал и выпил бутылку холодного пива.
Семь часов. Второй день Здена не ночует дома. Второй день не возвращается сюда, тем самым сообщая ему свое однозначное решение. Конец. Все рухнуло. Значит, я один. Сегодня вечером в «Гневине» играет мой бывший ансамбль. Превосходный способ пережить бесконечную ночь. И сколько же ночей придется пережить таким образом?
