Зал гудел, как пчелиный улей. Окраска стен были скрыта завесой голубого табачного дыма. Вентилятор в углу под потолком крутился с бешеным свистом, тщетно пытаясь вогнать облака дыма в забранную решеткой вытяжную трубу. Монотонный гул иногда нарушал треск биллиардных шаров. В небольшом зальце, за бочкой пива, где когда-то утоляли жажду возчики, рыдала гармоника.
— Что господам угодно?
— Два пива, две больших рома и зельц с луком. Тоже дважды. И побольше луку, шеф, — распорядился Камил, а после холостяцкого ужина, несравненно более приятного и аппетитного, чем ветчинный рулет, предложенный в стилизованной столовой герра Готта со столика на колесиках, прямо из пивной бочки нацедил в свою посудину крепкого алкоголя, теплого, одиннадцатиградусного, утоляющего жажду пива, и прихватил батон жесткой туристской колбасы — на закуску.
Так и проживем первое время совместного изгнания. Я сам этого побаиваюсь, да не перевелись на свете дуры жены, что дерут нос перед бескорыстными подругами своих мужей.
После краткой бешеной езды, совершенной без всякого страха, потому что вероятность того, что в этом забытом богом углу их заставят дунуть в баллон, равнялась одной миллионной, Камил остановился перед домом с желтыми прямоугольниками уже освещенных окон.
— Что-то вы быстро, — удивилась Инка, оторвав взгляд от раскрытой книжки и взглянув на большие часы с боем. — В солдатах вы были куда выносливее — разумеется, если тогда говорили правду.
— Мы несем с собой благословение божье. — Мирек брякнул сумкой с бутылками. — Втроем пить веселее. Жалко, ты не умеешь играть в «мариаш». А теперь, мать быстро ставь стаканчики, кусочки льда и маринованные огурчики.
Инка, ни словом не возразив, даже с улыбкой, пошла исполнять Мирековы приказы.
Да, задача не из легких, задумался Камил. Если бы она держала сторону Готтова клана, Мирека проще было бы соблазнить. Но и так не все потеряно. Поднять чашу и начать мощную артподготовку. Подставить Миреку зеркало, сколь угодно кривое, оно воспроизведет перед ним широченный большак, ведущий к Пршибраму.
Похмелье. Воздух в комнате тяжелый, хоть топор вешай.
Тяжелы утра пьяниц… И что это со мною? К чему такое вот пробужденье? И как долго это еще продлится, когда угрызения совести отступятся от меня сами, без помощи алкоголя? И чего это я вчера набрехал?
Камил еле поднялся и, минуя коридор, ощупью добрался до ванной комнаты. На этот раз струя холодной воды не помогла. Скорее наоборот. Мозг будто бы съежился и с ощутимой болью бился о черепную коробку Жгучая боль при вдохе, обжигая гортань, проникала в легкие.
Ну к чему я так страшно курил и надрался? Вышел на кратчайший путь к дебильности.
Выдавив немножко зубной пасты, он вымыл и прополоскал рот водой. Желудок взбунтовался, но отвратительный привкус пропал. И чего я тут вчера откалывал? Какое-то одно зыбкое воспоминание о вчерашнем: Мирек клянется, стискивая сильными руками воображаемый отбойный молоток.
Не успел он одеться, как в комнату вошла Инка. Отдохнувшая, причесанная и на первый взгляд настроенная очень воинственно.
— Ну как спалось, Камил? — спросила она без тени недоброжелательства.
Камил смущенно ухмыльнулся. Как он спал — этого он на самом деле представить себе не мог. Вчерашнюю ночь заволокло непроницаемым туманом. Ощущение было прескверное.
— Жарко… Я сплю при открытых окнах…
— Ну что же, в другой раз… Там рядом приготовлен первый завтрак. Со вторым я уж не стану к тебе приставать.
— Мерси. Неохота.
— Не удивительно. Нализался как сапожник.
Теперь в ее жестах и словах проглянули осуждение и укор.
— Извини, если я вчера наплел глупостей. Перебрал, понимаешь…
— Чего же тут извиняться? Ты упивался собственными речами, потерял над собой контроль. Обошелся без предрассудков, а неподдельная искренность всегда многое объясняет…
— И?
— И хотя непременно желал разнести вдребезги моего отца, ты был вполне безвредный парнишка. Но я не предполагала, что ты такое барахло. У себя в доме не можешь порядок навести, а впутываешь в дрязги лучшего своего приятеля.
Камил уронил голову. Ему было невероятно стыдно.
— Спасибо за все, — проговорил он, — обуюсь — и сразу же смоюсь.
— Но наши пригласили тебя на обед. Им было бы неприятно, если бы ты вдруг уехал. Да и мне тоже. С удовольствием поглядела бы, как ты моим отцом разнесешь нашу столовую, а люстру с оленьими рогами всадишь ему в задницу. Ты похвалялся, будто он начнет мерцать, как поливочная машина. Так ты приступишь к действиям или продолжишь свою остроумную беседу? Если ты говоришь и по-испански, пусти свои знания в ход, у нас на обед «испанские птички».
Камил криво улыбнулся.
— Здорово я тебе досадил.
— Да нет. Скорее, ты мне больше неинтересен.
Она еще некоторое время глядела на него, выжидая, соболезнующе покачала головой и повернулась, чтобы уйти.
— Ты все-таки позавтракай, авантюрист.
Закрыв глаза, Камил размышлял, как ему поступить. Дальнейшее пребывание в этом дворянском гнезде было невыносимо. Последнее прибежище было потеряно. Страшные дни. Как перед казнью. Половина из них, слава богу, уже позади…
