Он поднялся, в прихожей надел башмаки и выбрался на улицу. После вчерашнего ливня небо словно вымыли. Солнечные лучи обжигали лицо.
Мирек повернулся от мольберта, установленного посреди густого газона перед домом, и поднял тощую руку с кистью, похожую на антенну.
— Ну наконец, а то я уж заподозрил, не клиническая ли это смерть. И как погляжу, до нее недалеко…
— Скверно…
— Теперь-то все позади…
— Скверно из-за тебя…
— Брось трепаться…
— Это ты вчера натрепался.
— Ты и пить не умеешь, и в людях не разбираешься.
— Я тебе больше скажу. Даже тебя не понимаю. Больше ни минуты здесь не останусь. Еду, адье.
— Обидятся. — Мирек указал кистью на окна герра Готта.
— Ты же знаешь, что к ним я больше ни ногой… А ты… решился?
— Я тебе потом дам знать.
— Значит, остаешься… Не смею на тебя сердиться. Наверняка вы с Инкой сошлись на том, что я — куча дерьма. Неудачник, потерпевший крушение, любой ценой хотел перетянуть компаньона на свой пустынный остров. Факт, тут тебе лучше. Немножко терпения — и за это привезут обед на тележечке. Только не забудь, что можно сдохнуть с голоду и у стола, заполненного жратвой.
— Всего, Камил, — проговорил Мирек и повернулся к начатому полотну.
Красноречивый жест. «Прощай — и платочек. Это было прекрасно, но этого было довольно».
— Счастливо оставаться, Мира. В углу намалюй солнышко блинком. Это называется импрессионизм.
— Если поедешь мимо — загляни. Буду рад, — сказал Мирек, уже не отрываясь от полотна.
— Я пришлю тебе из Пршибрама любовную открыточку.
— Оболью ее крокодильими слезами…
— Очень меня тем порадуешь.
— Да никуда ты не поедешь…
— По-твоему, я дерьмак?
— По-моему, ты все-таки не свинья.
— Мерси, Мира.
— Не за что. Ты бы мне то же самое сказал, если бы у меня была дурная башка. Да смотри не сорвись где еще. Ведь пить придется.
— Постараюсь.
Сознавал свою тупость, с ощущением невероятной пустоты и усталости, неприятного смятения, оставшегося после странного прощания с Миреком, Камил осторожно проехал по огромному парку, окружавшему замок, выплыл на своем корабле за пределы санатория и свернул к Би́лине.
Он ехал медленно, не спеша. В ветровое стекло било майское солнце. Через открытое окно долетал чмокающий шуршащий шум асфальта. Справа от шоссе блеснула зеркальная гладь Вшехлапской плотины. Когда-то я купался во Влтаве уже в начале апреля, подумал он, свернул на узенькую тропку, ведущую к плотине, и вскоре остановился на травянистом склоне.
Кроме двух рыбацких лодок с полдюжиной заброшенных серебристых удочек, никто и ничто не нарушало божественного покоя голубовато-серой, отливающей сталью водной глади. И время, и движение словно остановились. Рыбаки на лодках сидели оцепенелые, будто статуи. Камыши, выросшие на отмели у самого устья речушки, даже не колыхались. На противоположном невысоком валу бетонной дамбы сотнями маленьких солнц сверкали мелкие чешуйки слюды.
Камил разделся и, не раздумывая, прыгнул в воду. Будто попав в поток электричества, он на мгновение окоченел, позволил обжигающему разряду пронзить все тело, стиснул зубы и сильными взмахами попытался разогнать бросающий в дрожь холод. Доплыв до бетонированного, залитого солнцем берега, он коснулся ладонью шершавой разогретой поверхности дамбы, поколебался, не стоит ли вылезти и возвратиться к машине по берегу — после непрерывных ливней вода была ледяная, — но потом, резко оттолкнувшись ногами от наклонного вала, быстрыми саженками поплыл обратно.
Запыхавшись, он вышел на берег, пробежался по шелковистой траве и докрасна растер покалывающую иголками кожу куском старой простыни, пока еще не затертой в машине. Сложив простыню, он подложил ее под голову и подставил тело беспощадным лучам полуденного солнца.
Мягкая трава приятно холодила спину. Камил глубоко дышал, разгоняя напряжение, и, прикрыв глаза, смотрел в синее небо. Пятница. Еще две бесконечные ночи до казни. Две беспросветные ночи, прежде чем приблизятся скрипучие шаги и загремит ключ в дверях. Еще две ночи и — конец. Одиночество. Как и где жить потом? Вообще, что такое человек? Только ли машина? Огромное количество солнечного света поглощает каждый квадратный сантиметр моего тела, а оно все-таки остается слабым и немощным. «По-моему, ты все-таки не свинья…» Так высказался Мира. А он мировой парень. Две ночи, прежде чем загремит ключ в дверях. Но я уже не хочу сидеть в одиночке, наедине с самим собой. Не хочу. Хватит с меня всяческих бегств. Вернуться, в сущности, легко и просто. Принять наказание, каким бы оно ни было. Самоубийство — та же трусость.
Освежившись и внутренне окрепнув от внезапно принятого решения, Камил со скоростью сто двадцать километров в час домчался до Обрниц и на перекрестке повернул к своему микрорайону.
За закрытыми окнами недвижно сомкнулись занавеси. Балкон был тоже пуст и заперт. С бьющимся сердцем Камил сунул ключ в замок, его пришлось повернуть дважды, прежде чем дверь открылась и он смог войти в пустую квартиру.
Всегда, когда я на что-нибудь решаюсь, ты убиваешь меня, Здена…
