Поймав очередной хитрый серый взгляд в зеркальце заднего вида, я сжимаю кулаки и цежу сквозь зубы:
— Ну, и как мне тебя называть? Неужто папой?
Чрезмерное дружелюбие незнакомца раздражает, но он надменно фыркает и отвечает в тон:
— Я еще не настолько старый. Называй просто Стас.
— Очень приятно, — огрызаюсь я, и он от души хохочет:
— Да прикалываюсь я, называй как хочешь. Хоть батей, хоть Стасяном. Главное, не придурком и не сволочью. Хотя… так тоже можно! — его смех звучит по-идиотски и заразительно, и я кусаю изнутри щеку:
— Окей. Но учти: если обидишь маму, будешь иметь дело со мной!
Он примирительно поднимает ладони, мама садится с ним рядом и, положительно оценив обстановку, вручает мне бутылку минералки и стаканчики. Авто, шурша шинами по хвое и шишкам, медленно подползает к асфальту.
Стас внимательно следит за дорогой, рассказывает случаи из юридической практики, врубает мамину любимую музыку — весь путь до Задонска они подпевают одним и тем же песням, а Стас смотрит на маму точно так же, как Ваня когда-то смотрел на меня… Отворачиваюсь к окну, вздыхаю и незаметно стираю слезы — я счастлива за них, но душа пульсирует и горит.
Задонская больница — ветхое трехэтажное здание с бетонными вазонами у входа, встречает нас тягостной атмосферой и полнейшей неизвестностью. Внутри царят туманные сумерки и приправленная хлоркой и скорбью тишина, со стен и потолка повсеместно осыпается штукатурка, сводчатые окна наполовину закрашены голубоватой краской.
Мама что-то долго выясняет у постовой медсестры и пускается на поиски лечащего врача, Стас прирастает к стене и задумчиво вертит на пальце брелок, а я, чтобы не оставаться наедине с маминой любовью, осторожно заглядываю в ближайшую палату, и сердце екает — на узкой продавленной кровати лежит отец. Я запомнила его сильным, наглым, оголтелым, вечно прущим напролом, но сейчас он бледный и тихий — по пояс укрыт простыней, левая нога закована в гипс, по прозрачной трубке в вену струится какой-то раствор. Отец кажется уязвимым, постаревшим и уставшим, и я в растерянности замираю в дверях.
Отец замечает меня и слабо улыбается:
— Видишь, как я попал, Валер…
— Привет, пап! — запнувшись о порожек, я шагаю к нему и склоняюсь для дежурного поцелуя в щеку, но он поднимает свободную руку и вдруг меня обнимает. Этот жест — настоящий, отцовский, теплый, — прорывают вековую неприступную дамбу, и душа разрывается от эмоций. Одуряющая слабость, светлые воспоминания из детства, желание расплакаться и рассказать о наболевшем, найти защиту и поддержку, ведь он — мой папа…
— Может, тебе что-то нужно? — я отстраняюсь, испуганно моргаю и никак не соберусь с мыслями. Он показывает на кулер в углу и прикрывает припухшие веки, и я оперативно подаю ему воду. Я помогаю отцу. Впервые за свою короткую никчемную жизнь.
— Лер, оставь-ка нас на минуточку… — повелевает вошедшая в палату мама, водружает на тумбочку шуршащие пакеты, и я в тупом оцепенении отступаю в коридор. Сажусь на жесткий стул и ожесточенно тру кулаками глаза. Стас протягивает мне бумажную салфетку, угощает жвачкой и вразвалочку отваливает к холлу, и я сдаюсь: так и быть, он нормальный. Надежный и деликатный. Умный, веселый и со связями. Так что пусть пока живет.
Из проема доносится громкий шепот мамы:
— Ром, вот как тебя угораздило⁈ Все от выпивки, сколько раз я тебя заклинала: не пей, не садись за руль в таком состоянии, вспомни Толика!.. Бог миловал, ты выжил. Что это, если не знак свыше? Теперь бери себя в руки и срочно меняй свою жизнь… Поверь: в сорок она только начинается.
— Значит, вот как ты запела… — усмехается отец; раздается визг пружин и приглушенный стон боли, и папа, кряхтя, понижает голос: — Хорошо выглядишь, Том, молодец. А Валерка почему такая худющая и смурная? Ничем не болеет?
— По Толиному мальчишке с ума сходит. Но не по Илье, а по младшему…
— Да, тот малой с зубами… Колись, чего натворил?
— Ничего. Они с Мариной в начале июня уехали. И я вот о чем хотела тебя попросить… — судя по звукам, мама тоже наполняет стакан и жадно пьет. — Ром, помоги Лере. Сердце разрывается, не могу больше видеть ее мучения. Это я подала на развод, проклинай меня сколько угодно, но она-то никогда тебя не предаст. Лера — твой ребенок. Твой единственный ребенок. Тебе есть, ради кого дальше жить. Хоть раз помоги ей с тем, в чем она реально нуждается.
— Не понял, Том. Давай конкретнее! — хрипит отец, а я подбираюсь, нервно тереблю шнурок на толстовке и превращаюсь в слух. Чего хочет мама? Чтобы папа отписал мне жилье в Н-ске?..