Польское восстание вызвало симпатию у европейских либералов и революционеров. Однако венское правительство, опасавшееся того, что волнения распространятся на австрийскую Галицию, значительную часть населения которой составляли поляки, наглухо закрыло границу с «конгрессовкой» и выразило поддержку Петербургу. Примеру Австрии последовала Пруссия. Механизм «Священного союза» на сей раз действовал без сбоев. Николай I отблагодарил Австрию в 1849 г., придя на помощь Габсбургам в подавлении венгерской революции.
Ни Франц I, ни тем более его преемник, болезненный и ограниченный Фердинанд I (1835—1848), не понимали и не хотели понимать природу революционных и национально-освободительных движений. Габсбурги видели в них лишь проявление дьявольского «духа эпохи», наследие французской революции и угрозу порядку и стабильности, противостоять которой можно было лишь одним способом — приверженностью консервативно-абсолютистским принципам. Апофеозом такого мышления стал наказ Франца I сыну, написанный умирающим императором в феврале 1835 г. «Не сокрушай ничего, что является основой здания нашего государства, — значилось в этом послании. — Правь, ничего не меняя. Твердо и непреклонно придерживайся принципов, соблюдая которые, я не только сумел провести монархию через бури в самые жестокие времена, но и смог завоевать для нее то достойное и высокое положение, которое она занимает в мире... Доверяй князю Меттерниху, самому верному моему слуге и другу, так же, как доверял ему я все эти долгие годы. Не принимай решений, ни по общественным делам, ни об отдельных личностях, не узнав предварительно его мнения об этом».
Между тем Меттерних, интеллектуально превосходивший обоих императоров, которым ему довелось служить, не мог не понимать, что жизнь не стоит на месте, и изменения в общественном устройстве неизбежны. Меттерних никоим образом не стремился к восстановлению ancien regime в полном объеме, к возврату в патриархальные Терезианские, а то и более ранние времена, понимая, что это невозможно, да, видимо, я не нужно. Однако, будучи человеком, для которого порядок и стабильность представляли собой неизмеримо более высокие ценности, чем лозунги революции — свобода, равенство и братство, он предпочитал бороться за дело, которое ему самому порой казалось безнадежным, во имя спасения Австрии и Европы. Он знал лишь один способ добиться этой цели: всеми силами предотвращать возможность нового революционного взрыва и подавлять в зародыше любые поползновения к социальному перевороту. Мироощущение Меттерниха, особенно в последние два десятилетия его долгой жизни, было окрашено в трагические тона. «Моя жизнь пришлась на никудышное время, — жаловался канцлер. — Я родился то ли слишком рано, то ли чересчур поздно... Раньше я бы смог насладиться эпохой, позднее — участвовал бы в ее создании; сейчас же я занимаюсь укреплением прогнившей постройки».
