Она покорно приблизилась и безмолвно согласилась разрешить нам сделать много фотографий, а также заснять несколько кинокадров[408]. Терпеливо и смиренно она выносила все тяготы фототехники: принятие нужной позы, поиски удачного освещения. В конце-концов мы запечатлели для потомства на множестве фотоснимков единственную в мире женщину, прославленную тем, что она живет без пищи и питья более пятидесяти лет (Тереза Ньюман, разумеется, начала свой пост с 1923 г.). Когда Гири Бала стояла перед нами, целиком прикрывшись своей просторной одеждой, ее тела совсем не было видно. Осталось только лицо с потупленными глазами, руки и маленькие ноги. В глазах светилось само материнство; лицо поражало редким спокойствием, невинностью и миром — широкий, детский вздрагивающий рот, женский нос, маленькие блестящие глаза на лице и задумчивая улыбка.
Мои впечатления от Гири Балы сходны с впечатлениями мистера Райта. Духовность окутывала ее нежной сверкающей вуалью… Она совершила передо мною
Маленькая святая уселась, скрестив ноги, на веранде. Хотя лицо ее было изборождено морщинами, свойственными старости, она не казалась высохшей; оливково-смуглая кожа оставалась чистой и упругой.
— Мать, — заговорил я на бенгали, — я думал о том, чтобы посетить вас более двадцати пяти лет. Я слышал о вашей святой жизни от Стхити Лал Найди Бабу.
Она кивнула в знак подтверждения головой.
— Да, это мой добрый сосед в Навабгандже.
— За эти годы мне пришлось пересечь океаны, но я никогда не забывал своего желания когда-нибудь повидать вас. Та возвышенная драма, которую вы здесь незаметно играете, должна быть явлена перед всем миром, ибо он давно забыл о существовании внутренней божественной пищи.
Святая на мгновенье подняла глаза, улыбаясь с безмятежным интересом.
— Баба (почтенный отец) знает лучше, — покорно ответила она… Я был счастлив, увидев, что мои расспросы ее не оскорбили. Никогда нельзя заранее знать, как йогин или йогини будут реагировать на мысль о какой-либо публичности. Как правило, они избегают ее, желая в безмолвии следовать по пути глубоких душевных показаний.
— Мать, — продолжал я, — тогда простите меня за то, что обременяю вас расспросами. Будьте добры, ответьте лишь на те из них, которые не будут вам неприятны. Я пойму и ваше молчание.
Она грациозным жестом протянула вперед руки:
— Я рада ответить вам, — если такая незначительная личность, как я, сможет дать удовлетворительные ответы.
— Не называйте себя незначительной, — запротестовал я. — Вы великая душа.
— Я смиренно служу всем. — И затем я услышал странную фразу: — Я люблю готовить пишу и угощать людей.
«Странное время препровождения для святой, которая ничего не ест!» — подумалось мне.
— Скажите мне, мать, — я хочу услышать это из ваших уст, — действительно ли вы живете без пищи?
— Да, это правда, — она немного помолчала; следующие ее слова показали, что она считала в уме. — С двенадцати лет четырех месяцев и до моего нынешнего возраста в шестьдесят восемь лет около пятидесяти шести лет — я ничего не ела и не пила.
— И вам никогда не хочется есть?
— Если бы мне хотелось есть, я должна была бы делать это, — произнесла она просто, но с достоинством. Эта аксиома слишком хорошо известна тому миру, который вращается вокруг трех приемов пищи в день.
— Но все же вы едите нечто! — В моем тоне послышалась нота увещевания.
— Конечно, — улыбнулась она, быстро поняв смысл моего замечания.
— Вы питаетесь более тонкими энергиями из воздуха, солнечного света[409] и космической энергии, которая насыщает ваше тело через продолговатый мозг.
— Баба знает, — вновь покорно согласилась она, как обычно спокойно и бесстрастно.
— Мать, расскажите мне, пожалуйста, о ранних годах вашей жизни. Этот рассказ будет представлять глубокий интерес для всей Индии и даже для наших заморских братьев и сестер.
Отбросив обычную сдержанность, Гири Бала устроилась поудобнее и принялась рассказывать:
"Пусть будет так, — произнесла она тихим, но твердым голосом. — Я родилась в этом лесном крае. В детстве моем не было ничего замечательного, кроме одной вещи; я была невероятно прожорлива.
Я была обручена девяти лет.