Но эти крики, этот гнев, казались далекими, растворяясь в воздухе. Первыми сдались авторы массовой литературы, затем экономическое давление заставило капитулировать и более принципиальных. Контрастные кадры проносились по всем медиа: усталая, морщинистая рука писателя-ветерана, когда-то известного, дрожащая над цифровым планшетом. Ему казалось, что перьевая ручка, которую он держал десятилетиями, исчезла навсегда, превратившись в стерильный стилус. Он занес его над полем для подписи. Тягучая секунда. Затем – едва слышный, но необратимый щелчок. Цифровой контракт подписан. В его глазах читалось не радость, а лишь горькое, почти мучительное облегчение, словно десятилетия борьбы испарились в одном этом акте.
В своей тесной квартирке, заставленной черновиками, один из авторов прижимал трубку к уху. Его взгляд метался от пустой детской кроватки к стопке неоплаченных счетов, лежащих на кухонном столе. Голос на другом конце линии был мягким, но непреклонным, рисуя картины стабильности и забытого комфорта. «Я… я не вижу другого выхода…» – шептал он, слова давались с трудом. «Дети… ипотека…» Слеза скатилась по его щеке, упав на потертый диван. Звук его собственного вздоха заглушил далекие отголоски протестов.
По новостным каналам, которые теперь вели исключительно AI-генерируемые ведущие с идеально поставленными голосами и безжизненными глазами, писатели, когда-то гордые своим независимым статусом, теперь пытались «рационализировать» свой выбор. «Это новый виток развития искусства…» – неуверенно говорил один, его глаза были безжизненными. «Возможность сосредоточиться на жизни…» – вторил другой, его голос дрожал.
В офисах «Боулен Корп» выстроились длинные, почти бесконечные очереди. Писатели, большинство из которых выглядели измотанными, сломленными, с потухшими взглядами, ждали своей очереди. Их спины были сгорблены, плечи опущены, словно они несли на себе вес всего умирающего мира. Звук щелчка цифровой подписи, монотонный и безжалостный, стал новым фоновым шумом этой эпохи.
Последний независимый писатель сидел в своей скромной, заваленной книгами квартире. Его старый, потрепанный ноутбук транслировал бесконечные новости о капитуляции. На почту только что пришел его собственный контракт – идеальный, с электронным полем для подписи. Его рука дрожала над ним. Он видел лица своих коллег, которые подписывали. Он слышал крики протестующих, но они казались далекими, заглушенными шумом его собственных мыслей. Пустой холодильник. Счета, которые нужно оплатить. Лица детей, которые нуждались в еде.
Несколько дней спустя, когда основная волна протеста схлынула, и большинство писателей уже сломались, оставались лишь немногие, кто еще держался. Адольф Найп встречался с ними – поочередно, в небольших, "интимных" онлайн-конференциях или закрытых собраниях. Это были бывшие профессора литературы, известные критики, принципиальные, но финансово уязвимые авторы, чья гордость еще не была окончательно сломлена.
Найп сидел перед ними, словно проповедник, не повышая голоса, с легкой снисходительностью, почти сочувствием к их «устаревшим» взглядам. Его слова были отточенными лезвиями логики. Он не угрожал, он «аргументировал».
«Зачем цепляться за труд и страдания, когда есть более эффективный путь?» – спокойно спрашивал он, глядя на их усталые лица. – «Вы десятилетиями боролись за признание, за гонорары, за то, чтобы ваше слово было услышано. Вы выгорали, разочаровывались. Теперь машина может сделать это за вас, лучше, быстрее, без ошибок и выгорания».
Один из писателей, седовласый литературовед, попытался возразить, процитировав классиков о душе и вдохновении. «Но это же обесценивает человеческий труд!» – воскликнул он, его голос дрожал.
Найп лишь кивнул, его взгляд был ледяным. «Если машина пишет лучше, быстрее, без ошибок и выгорания, зачем нужны люди? Ваша ценность, – он небрежно махнул рукой, – не в
Он говорил о метаморфозе, о новой эре, о том, что они «просто оказались неспособны к ней приспособиться». «Я хотел быть одним из вас. Вы меня отвергли. Теперь я показываю, что такое истинный прогресс». Он, бывший непризнанный автор, сам превратился в голос механического прогресса, именно то, что он когда-то ненавидел.
Писатели слушали, их глаза постепенно тухли. Некоторые пытались задавать вопросы о деталях контракта, их голоса были лишены энергии. Другие просто сидели, глядя в никуда, медленно осознавая бессмысленность сопротивления.