Верю таинственным мелодиямЭлектрических чертей пролетевших.Пойдемте, в шумах побродим,Посмотрим растаявших девушек.Пыхтят черти двуглазые,Газовые,Канделябрясь над звуканьем грузной прихоти.Обнаглевшие трамваи показываютМертвецов, застывших при выходе.Вечер-гаер обаятельно раскрашен,Как я уже говорил, разгриммировать его нёкому,А мотоциклетка отчаянный кашельВтискивает в нашу флегму.Верю в таинственность личика,Замкнутого конвертно.Ужас зажигает спичкойМое отчаянье предсмертное.Долой! Долой! Иссера-Синеваты проспекты, дома, газовый хор…Пригоршни тяжелого, крупного бисераРазметнул передо мною мотор.<p>«Полусумрак вздрагивал…»</p>Полсумрак вздрагивал. Фонари световыми топорамиРазрубали городскую тьму на улицы гулкие.Как щепки, под неслышными ударамиОтлетали маленькие переулки.Громоздились друг на друга стоэтажные вымыслы.Город пролил крики, визги, гуловые брызги.Вздыбились моторы и душу вынеслиПьяную от шума, как от стакана виски.Электрические черти в черепе развесилиВеселые когда-то суеверия – теперь трупы;И ко мне, забронированному позой Кесаря,Подкрадывается город с кинжалом Брута.<p>«Уродцы сервировали стол…»</p>Уродцы сервировали стол. Черти щупленькиеБыли вставлены в вазы вместо цветов.Свешивались рожки и ножки, и хохотала публика,И хихикало на сливочной даме манто.Гудел и шумел,Свистел и пелЮжный ужинИ все пролетало, проваливаясь в пустоту.Сердце стало замерзать изнутри, а не снаружи.Я выбежал, опрокинув танцующий стул.Чтоб укрыться от пронизаний ливня мокрогоСобытий – я надел на душу плащ мелочей.Вязну в шуме города, – в звяканье, в звуканье кинематографаВ манной кашице лиц мужчин и девочек.А придя домой, где нечего боятьсяОблипов щупальцев стоногой толпы –Торопливо и деловито пишу куда-то кассациюНа несправедливый приговор судьбы<p>«Тонем, испуганная, в гуле спираемом…»</p>
