Но был у нее совершенно невероятной веселости кот — вечно неунывающий, кипучий, вечно улыбающийся кот — и это несмотря на его напрочь, наглухо отдавленный тяжелыми подъездными дверьми хвост, — кот был несокрушимый оптимист. Этот коротенький, как палец ноги, обрубок (и все-таки живой, живой) всегда победительно торчал вверх — над всеми его кошачьими невзгодами, неурядицами, разочарованиями. Во дворе он уже начал уступать первенство, лучшие женщины уже были не его. Но похаживала к нему в гости соседская томная, бальзаковского возраста, кошка — и тогда поднимался такой гвалт с битьем посуды и обрыванием занавесок, что их приходилось изолировать друг от друга. Он и эту ленивицу заражал своим несокрушимым весельем. Теперь спрашивается: куда девался этот игручий, неунывающий, во всех смыслах оптимистический кот — почему его не было среди нас с Сашей? Не мог же я его просто забыть или не принять во внимание, неужели испарился без следа? Вглядываюсь и отвечаю: в мире искусства действуют иные, чем в физическом мире, законы, хотя жизнь и вечно подражает искусству; в частности, в художественном мире есть и закон сохранения характера, ибо в искусстве материя может быть уничтожена, но эмоция, мысль, память, характер, темперамент — никогда. Неуемный характер этого животного без моего ведома соединился с характером моей выдуманной героини, — как видите, кот не пропал бесследно. Хотя и заплатил за это своей жизнью — такова цена художественности. Здесь же этот кот продолжает существовать, ему незачем умирать, пусть ловит мышей, приносит пользу. Он был так нескучлив и задирист, она была так вкрадчива и тиха. Они были совершеннейшие антиподы. Они оттеняли и дополняли друг друга. Именно поэтому я и предоставляю им здесь обоим жизнь.
Во всем характере Аглаи была какая-то сухая бухгалтерская расчетливость и деловитость. Например, когда я ехал в город, а она оставалась дома, то никогда не забывала сунуть мне свой единый:
— На, возьми. Нечего деньги зря тратить. Жене лучше чего-нибудь купишь. Копеечка к копеечке — будет рубль, рубличек к рубличку — будет и сто.
Если я хотел, например, купить ей какой-нибудь копеечный подарок, она отбирала у меня кошелек и говорила:
— Пока не надо. Скоро выбросят лучше и дешевле.
Тот эпизод с троллейбусными копеечками в первом варианте — это ее, ее черта: Аглая никогда мне не давала опускать в кассу больше чем положено. Безоглядной Сашиной щедрости и безумных трат у нее тоже, увы, не было. Игрушки своему сыну она покупала только после того, как он окончательно сломает и сдаст ей старые, за что малыш платил ей тем, что бесстрастно расколачивал молотком все свои ракеты, пушки и пистолеты — малый готовился в военные. Ее прозаическое ремесло, казалось, наложило отпечаток на весь ее характер, на все ее, даже интимное, поведение — неучтенными, казалось, не оставались ни одно объятие, ни один поцелуй. Но, может быть, наоборот: склонности нашей личности сами выбирают себе занятие? Меня очень смешило, например, ее деловое, обстоятельное вожделение, ее предусмотрительная, мнимо расчетливая любовь. Так и казалось, что она завертит на нашей подушке бухгалтерскую машинку «Феликс» или защелкает костяшками счет. Бывало, когда она целовала меня (эту роль всегда брала на себя она) и ее отрывал от этого занятия телефонный или дверной звонок, то она, возвратившись, казалось, не начинала новый поцелуй, пока не возобновит и не закончит едва початый старый. Ничто не должно было пропасть даром. И при этом по счету помнила все свои ласки — лишними она не разбрасывалась. Двойная бухгалтерия ее любви. И всегда заводила перед «этим» часы — все, сколько их было в доме, а их было бессчетно. Все они били ночь напролет, звенели, визжали и куковали, прожигая вместе с нами время. Эти часы Аглая с мужем коллекционировала — странное, в сущности, занятие для людей, которые не знают истинную цену времени. А они ее, по моим наблюдениям, все-таки не знали. Достаточно сказать, что часы лишь заводились, но показывали разное время: она их никогда не подводила.
Утром она отводила сына в садик и уезжала на работу, меня же из квартиры выпроваживала. Никогда не оставляла меня одного дома и ключей от квартиры не давала. Я целый день скитался по Москве, прожигая время: ходил в кино, слушал музыку, толпился вместе со всеми страждущими у театров в надежде на лишний билетик, посещал музеи. Домой я старался возвращаться поздно, когда Данька уже спал (ибо это был все-таки Данька — я его туда не поленился пересадил; с теми же редкими вьющимися волосиками, белыми, рыжими, капризными). Аглая кормила меня ужином, и мы шли на ее семейный алтарь совершать еженощную жертву: закладывать тельца.
