В «Совершенстве» чередование света и темноты происходит несколько иначе. Иванов приезжает на курорт, и солнечный свет наделяет загорающих на пляже темнотой загара. Кроме того, он травмирует кожу: Иванов сгорает, чувствует боль ожога и объявляет своему ученику Давиду, что избыток солнца вреден. Защищаясь от солнечного света, Иванов надевает солнцезащитные очки, и видимый мир погружается в полумрак, пограничную ситуацию между светом и темнотой. Переживая в своем воображении переход из жизни в смерть, Иванов видит вещи, окутанные сумерками: «Ему смутно подумалось, что наступили сумерки, – и что теперь Давид давно погиб, и он ощутил знакомый по прошлой жизни острый жар рыданий» (с. 411).
Чередование света и темноты передается в рассказе контрастной игрой черного и белого цветов. Иванов символически отмечен тенью: «Он долговяз, смугл, не очень молод; черная борода, когда-то надолго отрощенная и затем (в сербской парикмахерской) сбритая, оставила на его лице вечную тень: малейшая поблажка, и уже тень оживала, щетинилась» (с. 402).
Он носит черный костюм, намекающий на траур и смерть, а накануне гибели покупает черный купальный костюм, словно символически готовя себя к погребению. Черный цвет одежды Иванова контрастирует с белой пижамой Давида, а белое тело Иванова, не тронутое загаром, контрастирует с кофейным загаром Давида и загорелыми телами отдыхающих на пляже. Иванов подмечает контраст белого и темного (смуглого): «Когда по утрам Давид надевал купальные трусики, Иванова умиляло, что его кофейный загар внезапно переходит у поясницы в детскую белизну» (с. 407). Область света и область темноты, свет и тень, оказываются для Набокова нерасторжимы, в то время как Бирс их разделяет, противопоставляя.
Мы сделали попытку сравнительного исследования программного рассказа Амброза Бирса и рассказа Владимир Набокова, написанного под непосредственным влиянием Бирса. Это влияние сказалось не только в заимствовании Набоковым нарративной стратегии Бирса, но также в использовании той образной системы, которая возникает в рассказе «Случай на мосту через Совиный ручей». Для нас было существенно отметить неразрывную связь Бирса и Набокова с западноевропейской романтической традицией и вставшую перед ними задачу передать мистическое озарение, которое переживают их персонажи. Эта задача решалась отчасти схожим образом, однако в решениях обоих авторов мы обнаруживаем различия, обусловленные разными представлениями о человеке, свободе воли и воображении.
Привлечение мифа и архаического ритуала в качестве суперструктуры, сводящей воедино все уровни и линии повествования, крайне характерно для современной русской прозы. В этом отношении она наследница традиций высокого модернизма 1910–1920-х годов, стремившегося, по выражению Т. С. Элиота, «взять под контроль, упорядочить, придать форму и значение необозримой панораме пустоты и анархии, которой является современная история»[535]. В текстах Евгения Водолазкина, Виктора Пелевина, Германа Садулаева, Романа Сенчина, Ильдара Абузярова, Ильи Бояшова, Романа Михайлова, Лоры Белоиван, Алексея Иванова, Дениса Осокина и многих других возникают скрытые или явные отсылки к мифу и ритуалу, чаще всего организованные в некую единую систему, нередко представляющую собой особый код произведения или даже скрытый ключ к нему.
Данная черта нынешней российской литературы свойственна писателю, о котором пойдет речь в настоящей статье, – Михаилу Елизарову (р. 1973), автору книг «Ногти» (2001), «PASTERNAK» (2003), «Библиотекарь» (2007), «Кубики» (2008), «Мультики» (2010), «Мы вышли покурить на 17 лет» (2012), «Земля» (2020) и др.[536]
Мы остановимся лишь на одном его рассказе – «Мы вышли покурить на 17 лет», который дал название одноименному сборнику, и сделаем попытку рассмотреть ритуальный контекст этого произведения[537].