Автор и герой в лабиринте идей полностью

Некоторая сложность и двойственность лиминального персонажа рассказа «Мы вышли покурить на 17 лет» проявляется в том, что разные формы сопротивления обряду чередуются в его поведении с молчаливым, почти монашеским смирением. Эпизод, где вульгарная девица со шрамом отбирает у него на пляже сигареты и вино, как мы помним, является самым первым промежуточным обрядом, приглашением. Герой поначалу сопротивляется, внутренне протестует, «восстает»: «Я восстал с песка всей белой университетской худобой» (с. 167). Но затем он смиряется и внутренне принимает это ритуальное подчинение: «Странное дело, слова девицы со шрамом я воспринял как приказ» (с. 168). Второе принуждение к покорности, когда в тренажерном зале коверкают его фамилию, он сносит уже молчаливо и безропотно, в полном соответствии со своим неопределенным положением лиминального существа. Однако в следующем эпизоде обрядового подчинения, где у Елизарова-персонажа забирают штангу, он готов возмутиться. И все же он смиряется, когда ему напоминают о его лиминальности, неопределенном статусе, о том, что он еще не посвященный, никто, «ни то ни се», по выражению Виктора Тэрнера:

«Однажды я честно выстрадал кривенький гриф, а добычу без слов и просьб унес какой-то венозный качок.

Я было возмутился, всплеснул руками-веревками. Очкастый Виталий, проходивший мимо события, сделал мне замечание, что я тут без году неделя, а венозный тренируется четвертый год. И я замолк, смирился» (с. 170).

Заметим, что эта сцена изоморфна сцене на пляже, где вульгарная девица отбирает у Елизарова сигареты и вино. В том и другом случае персонаж, как положено лиминальному существу, ритуально лишается своего имущества. В обоих случаях он «восстает» и в обоих смиряется.

Пребывание персонажа в мире «братвы» также сопровождается насмешками и принуждениями к покорности. Героя постоянно вышучивают, но он, как положено лиминальному субъекту, покорно принимает ритуальное подчинение посвященным. Однако очень скоро он забывает о своем неопределенном лиминальном положении и начинает видеть себя в статусе посвященного. Смирение уходит, уступая место гордыне: «Мне грезилось, что после того ижевского обреза я сделался для „братвы“ своим. Бог знает кем себя вообразил. Великовозрастным сыном полка, бандитским Ваней Солнцевым. Обманывался…» (c. 187). Герой снова подвергается насмешкам со стороны «братвы», показывающей ему, что он еще пока лиминален и не стал для них равным.

Двойственность сознания персонажа, его покорность, с одной стороны, и подчиненное положение – с другой, в итоге не дает ему возможность окончательно исчезнуть для прежней жизни и включиться в мир братков: лиминальность ни к чему не приводит и прерывается в кульминационной сцене, когда он принимает решение вернуться в мир духа.

Подчиненное положение лиминального персонажа, его смирение часто проявляются как молчание. Мы уже отмечали, что герои Михаила Елизарова обычно противятся, восстают и, как следствие, возвышают свой голос. Тем не менее в «Зное» и «Рафаэле» центральное действующее лицо большей частью монашески молчит, наблюдает и смиренно принимает происходящее как должное. В рассказе «Мы вышли покурить на 17 лет» молчание и возвышение голоса чередуются, поскольку персонаж бессознательно сопротивляется проводимому над ним обряду. Однако в ключевых сценах герой все-таки молчит. Когда в тренажерном зале у него отбирают штангу, он смиряется и, что существеннее, «замолкает»: «И я замолк, смирился» (с. 170). В финальной, кульминационной сцене во время ритуальной трапезы «братвы» он не произносит ни слова: «Я, хмурый, сидел да помалкивал» (с. 191). Появившиеся в ресторане «темные», с которыми он себя ассоциирует, также монашески молчат. И даже когда «темный» забивает в Славика гвоздь, тот все равно не произносит ни слова.

Словоохотливость в лиминальном пространстве оценивается рассказчиком негативно, как очевидный признак «некачественности» или нарушения принятых табу. О «базарном пришельце», который уговаривает одного из «братков» принять участие в «разборке», рассказчик сообщает с оттенком легкого презрения: «Он был излишне говорлив. Эта охота к рассыпчатому матерку выдавала в нем прислугу…» (с. 182). Словоохотлив в рассказе пародийный персонаж Славик. Он разговаривает ровно тогда, когда его положение как лиминального персонажа требует молчания. Его суетная разговорчивость в финальной сцене резко контрастирует с молчанием главного героя и особенно – с молчанием «темного», который без единого слова забивает в грудь болтуна гвоздь.