Рассказ «Мы вышли покурить на 17 лет», как и многие другие из одноименного сборника, внешне автобиографичен. Прибегая к автобиографизму, Елизаров всякий раз ставит себе одну и ту же археологическую задачу – обозначить определенную линию своей биографии, которая, развиваясь, привела его к тому состоянию, в котором он пребывает на момент сочинения текста. В сборнике он расщепляет свою личность на эти силовые линии и распределяет их по рассказам. Фактически Елизарова-рассказчика волнует не столько прошлое, сколько настоящее, его нынешнее состояние, происхождение которого исследуется. Скажем, «Зной» открывает его генезис как писателя. В свою очередь, рассказ «Мы вышли покурить на 17 лет» объясняет нам его облик – почему он одевается в черное и носит длинные волосы. Не случайно дважды в рассказе он использует прием «машины времени», который был введен в исторический нарратив и разработан Джоном Фаулзом в романе «Женщина французского лейтенанта», а вслед за ним – Э. Л. Доктороу в романе «Рэгтайм». Суть приема в том, что вещи, события и особенно стереотипы прошлого, из которого ведется повествование, комментируются рассказчиком сквозь призму еще не наступивших в тот момент событий. В результате читатель дистанцированно наблюдает именно происхождение современности, а не только образ прошлого. Так, комментируя свое отношение к обрезу, рассказчик, забегая в будущее, которое для героя еще не наступило, объявляет: «Еще было четыре года до фильма „Брат“. Обрез еще не романтизировали» (с. 184). Аналогичным образом он вводит в повествование «темных»: «Похожих на них – но лишь похожих! – я видел годами позже. Но в далеком девяносто третьем году на Харьковщине не водились „готы“» (с. 192).
Данный прием усиливает присутствие рассказчика как субъекта настоящего времени и дистанцирует его от Елизарова-персонажа, проживавшего в прошлом, в далеком 1993 году. А само развитие повествования представляет собой историю бессознательного, смысл которой открывается лишь тогда, когда мы обнаруживаем ее ритуально-мифологический подтекст. Этот подтекст, как мы попытались показать в нашей статье, структурирует повествование многих текстов Михаила Елизарова, определяет и задает их образную систему, организует эволюцию центрального героя, а также позволяет автору выстроить специфические взаимоотношения, в которые вступают между собой персонажи.
История литературных взаимосвязей России и США на сегодняшний день изучена весьма добросовестно. Более того, ее изучение продолжает активно развиваться: выходят новые статьи, монографии, организуются научные конференции и даже появляются новые журналы, отчасти ориентированные на русско-американскую проблематику. И все же приходится признать, что нынешние компаративные штудии касаются в основном русских классических текстов и крайне редко или почти никогда – современных. Тексты российских авторов, написанные в «нулевые» и 2010-е годы, рассматриваются филологами либо имманентно, либо в контексте тенденций русской классической литературы. Достаточно взглянуть на критические обзоры и многочисленные филологические исследования, посвященные Е. Водолазкину, З. Прилепину, Г. Яхиной, Алексею Иванову, чтобы в этом убедиться.
Между тем влияние западной, в частности американской, традиции на нынешнюю русскую литературу значительно. Оно, безусловно, ограниченно и, как это всегда бывает, связано с литературной модой на определенные имена. Мода на американскую литературу, как свойственно всякой моде, менялась в русском культурном контексте на протяжении нескольких десятилетий. В 1960-е годы «знаковыми фигурами», безусловно влиявшими на русскую литературу, были главным образом Т. Драйзер, Э. Хемингуэй, Дж. Стейнбек и Дж. Д. Сэлинджер. Чуть менее заметным казалось влияние У. Фолкнера, Дж. Апдайка, Дж. Чивера, К. Воннегута, Э. Доктороу. В 1990-е и «нулевые» эти фигуры были заслонены другими американцами: Г. Миллером, Ч. Буковски и битниками. Российские прозаики, познакомившиеся с их произведениями в переводах, активно перенимали приемы поэтики, увлекались предельной откровенностью этих авторов, умением говорить от своего «я», способностью перевести поток бессознательных импульсов в систему быстро сменяющих друг друга образов. Герман Садулаев, Роман Сенчин, Михаил Елизаров, Евгений Алехин, Марат Басыров, Андрей Иванов так или иначе испытали влияние этих авторов, усвоили их приемы, чаще всего – спонтанность (Евг. Алехин), сложно организованную, парадоксальную метафорику (М. Елизаров, Г. Садулаев, В. Айрапетян), чуть реже – проблематику (М. Басыров).