Первый обозначенный нами этап, детство, Миллер описывает как счастливую пору своей жизни. Герой пребывает в мире почти идеальном, напоминающем ему Элладу: «Пока нас не выпихнули на работу, мир был очень маленький, и мы жили на самой его окраине, на пороге, так сказать, неведомого. Такой маленький греческий мирок, который обладал, однако, достаточной глубиной, чтобы обеспечить все богатство выбора, всю гамму переживаний, весь спектр умонастроений»[285]. И все же этот мир далек от совершенства. Если романтики называли вожделенное пра-время «детством» человечества, то Миллер не ставит знак равенства между детством и идеалом, между внутренним миром ребенка и художника. Он испытывает ностальгию по юным годам и первым впечатлениям, но они не подлежат возвращению, как это происходит у романтиков, пытавшихся вернуть миру юность золотого века. Устремления Миллера влекут его за пределы всякого реального времени и пространства, всякого воплощения, даже детства. Они заставляют его погружаться глубже детских впечатлений, в область бессознательного, двигаться к первичной пустоте и жизненной силе, Абсолютному пути, еще не ставшему относительным: «Я бы хотел снова превратиться в ребенка, вернуться назад в детство, пройти сквозь детство в противоположном направлении. Я хотел бы проследовать вспять, вопреки естественной линии развития, проскользнуть в домладенческую сферу бытия, где, должно быть, царят полное безумие и хаос, но не безумие и хаос окружающего мира»[286].
Мир детства и переживаний ребенка у Миллера близок к осуществленному идеалу, но не равен ему. Этот мир является областью реального, областью воплощения, а значит, ослабления мировой силы. Он вторичен по отношению к ней. Детство и внутренний мир ребенка оказываются сферами, затронутыми распадом. Уже здесь формируется начало инерции, здесь вызревают зерна будущей агрессивной борьбы за выживание. И все же детство противостоит, в понимании Миллера, современной цивилизации, как юность – дряхлой старости, как бессознательное – сознанию. Детство ближе по шкале времени к началу вселенной, к жизни, не тронутой распадом. Ребенок у Миллера неосознанно различает силу как в самом себе, так и в жизненных формах. Если бессознательное взрослого человека задавлено рассудочными стереотипами, то бессознательное ребенка свободно и готово к взаимодействию с рассудком. В отличие от взрослого, ребенок сохраняет близость к своему глубинному «я», к жизненной силе, к Богу. Здесь Миллер отчасти опирается на алхимическую традицию, видевшую в ребенке «символ философского камня, соответствующего высшей реализации мистического единства с „богом внутри нас“ или вечностью»[287]. Миллер вспоминает: «…едва достигнув возраста девяти-десяти лет, мы сполна изведали вкус к жизни, – мы были сами себе хозяева. То есть те из нас, кого судьба уберегла от родительской порчи, те из нас, кому не возбранялось шляться по ночным улицам и познавать жизнь на собственном опыте»[288].