Сэлинджер подводит нас к осознанию фиктивности языка, произвольности и неадекватности его знаков. Зачастую слово в его текстах, с точки зрения читателя, ни к чему конкретному не отсылает. Данный эффект отчасти связан с отсутствием панорамы действия. Например, речь идет о чем-то, что читателю неизвестно. Чаще всего читатель сталкивается с этим в разговорах, которые ведут между собой герои Сэлинджера. Обратим внимание на диалог Мэри Джейн и Элоизы (рассказ «Лапа-растяпа») или Мюриель и ее матери («Хорошо ловится рыбка-бананка»), где предмет разговора почти полностью закрыт от читателя. В результате слова приобретают значение условности.
Однако в рассказах и повестях Сэлинджера (и об этом мы уже вели речь) можно обнаружить точные описания, где слово наделено предельно конкретным смыслом и, следовательно, не является фиктивным. Но здесь опять-таки важную роль играет отсутствие панорамы. Слово имеет конкретное значение, но оно со своим объектом не встроено в какой-либо контекст и изолировано. Следовательно, оно не выполняет познавательной функции, оставаясь простым обозначением видимого.
Теперь рассмотрим другие способы «разоблачения» слова, которые использует Сэлинджер. Эффект несовпадения слова и обозначенной им реальности ощущается в рассказе «И эти губы, и глаза зеленые…», где два собеседника логически обосновывают заведомую ложь, облекая ее в слово, и читатель не почувствовал бы фиктивность произносимых слов и произвольность логики, кажущейся объективной, если бы он не видел реальности. Сначала «седовласый» (Ли) убеждает обманутого мужа, Артура, что его жена Джоана (а она в этот момент в постели с седовласым) вот-вот придет, затем сам Артур звонит седовласому и сообщает, что Джоана вернулась, и, что самое существенное, подробно объясняет, почему она пришла так поздно.
В рассказе «Дорогой Эсме, с любовью – и всякой мерзостью» юная героиня пытается копировать речь взрослых, не вполне понимая ее логику и значения тех слов, которые она употребляет. В рассказе «Человек, который смеялся» повествователь с приподнято-романтической интонацией рассказывает об одном эпизоде из своего детства. Соответственно, возникает ощущение сконструированности, условности сказанного, едва отражающего предмет, о котором идет речь. Слово-штамп в данном случае аналог сентиментальных чувственных реакций. Чем персонажи «девяти рассказов» более эмоциональны, тем более шаблонной и примитивной кажется читателю их речь.
Слово в текстах Сэлинджера не способствует коммуникации людей, а, напротив, препятствует ей[384]. Внимательно перечитав диалоги в его рассказах и повестях, мы обнаружим, что персонажи, которые вроде бы говорят на одном языке и употребляют одни и те же слова, совершенно не слышат друг друга. Итак, слово предельно условно. Но именно это его качество дает читателю возможность почувствовать фиктивность видимого, материального воплощения смысла и устремиться к чистому смыслу, к пустоте.
Подлинное общение героев (здесь Сэлинджер опирается на мудрость дзен) осуществляется «по ту сторону слов», хотя и при их обязательном участии. Таким оказывается общение сержанта Икс с девочкой Эсме и ее братом Чарльзом (рассказ «Дорогой Эсме, с любовью – и всякой мерзостью»). Девочка пытается вести беседу на языке взрослых, которым она еще слабо владеет, отчего ее речь выглядит предельно комичной, а ее маленький брат и вовсе несет какую-то детскую околесицу и, похоже, еще не умеет связно изъясняться. И все же сержант Икс, интеллектуал и писатель, и дети ведут разговор и получают от него огромное удовольствие. Совершенно очевидно, что в пространстве слова подлинного общения между ними не происходит. Но герои чувствуют свое внутреннее родство на каком-то иррациональном уровне, за пределами возможностей слова.
Такая же внутренняя связь устанавливается между Джинни и Фрэнклином (рассказ «Перед самой войной с эскимосами»), хотя речь обоих персонажей, полная односложных высказываний, часто маловразумительных, грубых выражений и сленга, казалось бы, исключает подобное взаимопонимание.