Приехав за долгом в квартиру Селины и поговорив с ее братом Фрэнклином, Джинни меняет свое решение и отказывается от требования вернуть долг, которое прежде казалось ей справедливым и необсуждаемым. Она интуитивно приходит к осознанию того, что мир вокруг не является ее личным проектом и существует независимо от ее воли.
Фрэнклин в истории преображения Джинни играет важную роль, выступая в роли своеобразного наставника. Не прилагая никаких усилий, он делает так, что она отказывается от требований собственного «я». Фрэнклин появляется в комнате, где находится Джинни, полностью сосредоточенный на своем порезанном пальце. Джинни внезапно, посреди разговора делает ему замечание:
«Некоторое время Джинни молча наблюдала за его действиями.
– Хватит ковырять, – сказала она вдруг.
Селинин брат, словно его током ударило, отдернул здоровую руку. Он чуть выпрямился, вернее, стал чуть меньше горбиться и принялся разглядывать что-то на другом конце комнаты. Мятое лицо его приняло сонное выражение. Вставив ноготь между передними зубами, он извлек оттуда застрявший кусочек пищи и повернулся к Джинни.
– Ела уже? – спросил он»[391].
Этот эпизод крайне важен для понимания рассказа. Джинни впервые начинает думать о ком-то, кроме себя и своих претензий к миру. И эта ее фраза, казалось бы незначительный жест, вызывает ответную реакцию сочувствия: Фрэнклин также забывает о себе, о своем «я», о боли и беспокоится о Джинни, которая, в свою очередь, с благодарностью принимает его заботу. Незаметно для себя Джинни становится на путь христианского отречения. Она отказывается от денег, которые ей приносит Селина, вызвав у той почти восхищение, а затем, уже на улице, не находит в себе силы выбросить сэндвич, дар Фрэнклина. Отчуждение, которое переживает трагический человек (версия эстетического человека), как мы видим, может быть преодолено жестом христианского отречения.
Фрэнклин, избирая притчеобразную манеру в разговоре с Джинни, заявляет ей о том, что скоро грядет война с эскимосами.
«– Все тащатся на этот проклятый призывной пункт, – объявил он, продолжая глядеть вниз, на улицу. – В следующий раз будем воевать с эскимосами. Тебе это известно?
– С кем? – удивилась Джинни.
– С эскимосами… Разуй уши, черт подери.
– Но почему с эскимосами?
– Да не знаю. Откуда, к чертям собачьим, мне знать? Теперь все старичье погонят. Ребят лет под шестьдесят. Кому нет шестидесяти, брать не будут. Дадут им укороченный рабочий день, и все дела. Сила!»[392]
Смысл этого высказывания так и остается непроясненным. Но вынесенное в заглавие, оно является его ключом. Война с эскимосами – это война с иными, не похожими на нас. И она вызвана стремлением навязать миру наши собственные представления. В этом смысле всякое желание «я» отстаивать истину, якобы объективную, является, по сути, войной с миром. От этой войны следует отказаться, как и поступает Джинни, то есть отказаться считать собственные ценности истинными. Истина не на стороне человека, а на стороне Замысла.
В рассказе