Неудача Фрэнни с Иисусовой молитвой вовсе не означает тотального отрицания рассказчиком благотворного и живительного действия этой молитвы. Молитва дарит внутреннее молчание и покой. Молчание, являющееся крайне важным элементом исихастской аскезы, по мере развития повести «Зуи» нарастает. И. Хассан заметил, что «молчание в повестях о Глассах становится не только темой, но и формальным принципом»[443]. Паузы по мере движения текста возникают все чаще: само слово «silence» многократно повторяется, пока тишина не захватывает весь мир повести и живущих в нем персонажей. Успокоившись, примирившись с собой, Фрэнни, перед тем как заснуть, долго лежит в молчании.
Исихастский идеал почти достигнут, но он окончательно осуществится лишь только после того, как Фрэнни будет приведена к осознанию необходимости осуществления своей земной миссии. И здесь исихазм дополняется у Сэлинджера религиозно-этической проблематикой Сёрена Кьеркегора.
В своей работе «Или – или» (1843) Сёрен Кьеркегор разделяет подлинно религиозное и мистическое. Мистик в его понимании – версия не религиозного, а эстетического, чувственного человека; и в этом контексте становится понятным, почему духовный порыв Фрэнни является чувственным, а ее отношение к религии сентиментальным. Но здесь нет очевидного вызова исихастской проблематике. Противоречие и вызов возникают тогда, когда мы вспоминаем слова Кьеркегора о том, что мистик не конкретен для себя и Бога[444]. Зуи постоянно подчеркивает свою конкретность, воплощенность. Он курит сигару и сообщает, что это балласт, привязывающий его к земному миру. Он постоянно подводит Фрэнни к идее необходимости земной миссии. Сначала он рассказывает о фильме, в котором снимался, где по сюжету погибает фермер, изменивший своему призванию, – а потом призывает Фрэнни вернуться в театр. В данном контексте вступает в действие не только протестантский идеал деятельной жизни, который противостоит идеалу жизни созерцательной, первостепенной для исихазма. Речь о выборе, о переходе человека в стадию, которую Кьеркегор называет «этической». Фрэнни делает неверный выбор в пользу «несубстанциональной возможности, в пользу мистицизма»[445], в то время как этическая стадия есть облачение человека в себя, обретение себя, когда свободный шаг неразрывно связывается с необходимостью. Здесь индивид осознает специфическое воплощение Бога в себе как в человеке с определенными способностями, который является производным окружающего мира[446]. Кьеркегор говорит об обретении человеком себя в конкретном и внутренне бесконечном. Для Фрэнни, по мысли Зуи, это повседневная жизнь и актерская игра. Он говорит об Иисусовой молитве: «Мне бы хотелось убедиться – я был бы счастлив убедиться, что ты ею не поменяешь дело своей жизни, свой долг, каков бы он, черт побери, ни был, или просто свои ежедневные обязанности»[447]. Обретя себя в конкретности, в единичности, Фрэнни сможет обрести в себе Христа, встать перед Богом, открыться Ему и достичь состояния религиозного смирения. Именно тогда проявится подлинный смысл Иисусовой молитвы, о котором говорит Зуи, и она одарит истинным знанием о Христе.
Сэлинджер, таким образом, выстраивает для имплицитного читателя этический путь развития личности, как его понимал Кьеркегор. Финал рассказа тем не менее остается открытым. Фрэнни чувствует радость и покой, наслаждается звуком гудка в телефоне, который ей кажется «необыкновенно прекрасным, самым лучшим после первозданной тишины»[448]. Похоже, что она примиряется с миром, который прежде ей казался неверно организованным. И здесь возможны два варианта интерпретации: 1) Фрэнни оказывается на пороге духовного преображения, на пороге этической стадии, о которой говорит Кьеркегор; 2) она по-прежнему остается внутри эстетической стадии; если это так, то новое удовольствие, испытываемое Фрэнни, следует понимать как эстетическое отношение к миру, но с изменившейся оценкой.
Сэлинджер не подрывает, как это может сначала показаться, идеал исихазма. Скорее он возводит новый идеал, в котором исихазм является одним из возможных элементов. Сэлинджер примиряет его с кьеркегоровским этическим императивом, соединяя тем самым жизнь созерцательную и жизнь деятельную, мир духа и мир тела, Восток и Запад.