— «Саратов! Саратов!» — передразнил он меня. — Тьфу!
Фотографий в поезде у меня отродясь не было, и поэтому я решил потратить на него всю плёнку.
Народ сначала фотографировался с улыбкой, потом с ухмылкой, потом с некоторой настороженностью, потом с отчаянием, а под конец поездки с криками: «Опять Рыжий с фотоаппаратом идёт!» разбегались по своим купе и запирались изнутри…
— Пора есть фаршированную курицу! — заголосил Чеченев где-то после обеда.
Ответа не последовало. Лариса с Васильевым, лёжа не одной полке, тёрлись и обтирались друг о друга, я же, передёргиваясь от этого зрелища, решил вернуть Султану фотоаппарат.
Вернувшись через несколько минут, я залез на свою верхнюю полку, но тут же знакомые до боли слова заставили меня посмотреть вниз.
— Кто хочет фаршированную курицу?
Чеченев, глотая слюни, вытирал полотенцем мокрый лоб и смотрел на нас всех одновременно.
— А разве она ещё не стухла? — в надежде вяло поинтересовался я.
Чеченев мгновенно переменился в лице и уткнулся носом в полуразложившуюся на вид курицу.
— Не-а! — радостно произнёс он через некоторое время. — Но скоро запросто стухнет! Давайте её есть!
— Знаешь, Андрюха, что-то не хочется, — послышался голос Ларисы, которая, переплетая свои ноги с Васильевскими, составляла из них замысловатые узоры.
Васильев, задыхаясь под тяжестью Ларисиного тела, в данный момент ответить не мог.
— Серёжа, ты будешь кушать? — спросила Лариса, пытаясь втиснуть свою ножку между плотно сжатых коленей Васильева. Тот, сильно тужась, только отрицательно покачал головой.
— Да съешь ты её, наконец, сам! — сказал я. — Вообще, не понимаю, чего ты ждёшь? Это же твоя курица!
— Моя. Но я один есть не хочу.
— Тьфу ты, вот проблема! Зайди в самое последнее купе — прямо перед сортиром — там есть один мальчик Лёша. Подойди к нему и поделись своей проблемой. Я думаю, он поймёт и поможет.
Послушав моего совета, Чеченев вышел из купе. Послышался странный звук — это Лариса прорвала Васильевское препятствие и теперь наслаждалась жизнью.
— Курицу? — послышалось в коридоре. — Съедим! Поможем! Где она?
Дверь отодвинулась, и к нам вошёл Лёша. За ним улыбающийся и счастливый показался Чеченев.
Как оголодавшие гиены набросились они на несчастную курицу, от которой вскоре не осталось и следа. К счастью я успел запечатлеть столь волнующий момент на плёнку — благо фотоаппарат всегда был у меня под рукой…
Татары и Лёша в расплавленном состоянии тряслись в своём купе. И если до Мичуринска к ним ещё доходили определённые потоки воздуха, то после него, когда поезд поменял направление, и их купе оказалось по ходу поезда первым в вагоне, о свежем притоке воздуха и говорить было нельзя. Единственное, что теперь до них доносилось — ароматы расположенного впереди сортира. В качестве дополнительного развлечения пассажиров окна в купе не открывались, в результате чего в татаро-лёхском купе создались на редкость комфортабельные условия. Теперь повесить у них в воздухе топор, было раз плюнуть. Ну, а счастливый Марат, лежавший на верхней полке, куда поднимался весь тёплый воздух, был просто в экстазе. Вздохнуть свободно все смогли только утром последнего дня нашего увлекательного путешествия, когда на горизонте показалась Тверь.
Я сменил свой репертуар и теперь бегал по коридору вагона в шесть утра с новым хитом «Тверь! Тверь!».
Из своих купе показались Чеченев, Лёша и Марат и, ничего не говоря, пошли на улицу. Я последовал за ними.
Должно быть очень живописно смотрелись мы в своих шортах на фоне одетых в осенние куртки тверчан, которые чуть не вывернули головы, пялясь на нас ещё издалека.
— Ну, давай фотографируй что ли быстрей, — запричитал Марат, — а то я замёрз весь.
— А у меня фотоаппарата нет, — заметил я, — а бежать за ним некогда. Стоянка поезда — 2 минуты.
— А чего ж ты, бл…, нас тогда позвал? — закричал ошарашенный этим Марат.
— Я звал? Да вы сами как лунатики из своих купе выплыли и пошли, а мне интересно стало — куда это вы такие сонные, вот я и ломанулся за вами.
В глазах Марата откровенно читалось, что убить меня сейчас — для меня было бы слишком просто и легко, а вот картина вздёрнутого на дыбе Рыжего сладостно ласкала бы его взор.
Недалеко от Чудово мы остановились на каком-то разъезде. Из служебной будки выбежали три тётки, а из нашего поезда — проводницы. И те и другие бросились навстречу друг другу и принялись целоваться. Затем эти тётки стали покупать у проводниц арбузы, дыни и рыбу. Мы уже и так опаздывали и поэтому удивлялись такому беспечному отношению к этому проводниц. Казалось, они абсолютно не боялись, что поезд может с минуты на минуту тронуться. Нам было абсолютно нечего делать, поэтому мы все дружно уставились в окно и стали наблюдать обмен любезностями между тётками и проводницами.
— Вот сволочи, — ругался Лёша, — опаздываем, а так долго стоим.
Вскоре тётки стали рассказывать анекдоты, а проводницы, усевшись на арбузы, хохотали до усрачки. Наконец, вдоволь наговорившись, одна из тёток повернулась к другой и крикнула:
— Танька! Давай открывай зелёный!
