На сей раз волосы выкинули следующий номер: у самых корней — ослепительно белые, в середине — светло-рыжие, а по концам — опять-таки огненно-красные.
Заревев как бык, я бросил всё к чёртовой матери и рухнул на кровать. Через минуту наверху у меня красовался потрясающий тюрбан из полотенца. В таком виде я и делал вылазки в туалет, крадясь по стенкам и пугая Лопатоубийцу. Из профилактория с утра еду попеременно таскали мне Владик и Рудик. К вечеру в 215-ую подкатывал народ и как бы случайно пытался сорвать с меня интригующий тюрбан. Однако, в этот вечер моя реакция была на редкость потрясающей: стоило кому-нибудь пошевелить пальцем в мою сторону, я тут же оказывался в самом дальнем углу своей кровати и огрызался на всех с самым настоящим оскалом.
На следующее утро мне снова удалось уломать Галю на краску.
Держа проклятый «Blondex» в руках уже четвёртый раз, я думал о нескольких вещах сразу:
— во-первых: мерзкая, гадкая, подлая чёрная краска оказалась, действительно, стойкой (даже чересчур), и я со всей ответственностью мог теперь рекомендовать фирму «Реситаль Перфоманс» всем идиотам, желающим окраситься посмертно;
— во-вторых: меня не покидала робкая надежда (в душе я всегда был оптимистом), что на этот раз волосы, действительно, осветляться, и я смогу, наконец-то, стать пепельно-серым — такую краску купил я на этот раз;
— ну, и, в-третьих: если и на этот раз ничего не получиться, то покрашусь как есть — ни о каких отстриганиях красных концов не могло быть и речи, поскольку на этот момент отращивание волос было для меня превыше всего…
И вот опять я перед зеркалом. На этот раз голову щипало ещё хлеще, так, что даже на глазах от боли выступали слезы. Но не это было самым страшным. Самым страшным оказалось то, что красные концы остались, правда, теперь они были поменьше и находились где-то на последнем сантиметре каждой волосинки. Всё остальное было жёлтым.
Вытерев голову полотенцем, я стоял с нерасчесанными патлами — жёлтый в окружении красного ореола, как вошёл Владик.
— Солнышко! — услышал я его восклицание. — Солнышко, солнышко, у нас теперь есть своё собственное солнышко!
Стоящий рядом Рудик полностью с ним согласился, взял Владика за руки и собрался с ним водить вокруг меня хоровод.
— А сейчас они в экстазе упадут на колени и начнут мне молиться, — подумал я, глядя на свой «ореол».
— Хватит! Хватит! — заорал я немного позднее. — Я вам тут не новогодняя ёлка! Что мне теперь делать? Ничего не получилось, башка сгорела, мне больно — и душой и телом! Что делать?
И трагически заламывая руки, я бросился к окну.
— Сейчас он выпрыгнул в окно, а мы пойдём в столовую и поедим на его талон, — договаривался Владик с Рудиком за моей спиной. — Ты что будешь: котлету или вермишель?
— Компот, — неожиданно ответил Рудик и увел озадачившегося Владика за собой. Я с остервенением захлопнул за ними дверь.
Вечером этого же дня, чуть не обожравшись на один талон больше, друзья ушли в театр. Воспользовавшись этим, я достал пепельно-серую краску и перекрестился. Башка горела огнем, и хотелось, чтобы это испытание было последним…
Вернувшись с театра, Владик и Рудик застали меня у окна, одиноко смотрящего в тёмное небо.
— Ну, надо же, пепельный! — восторженно произнёс Рудик.
— Если ты хочешь меня успокоить, — умирающе ответил я, — то большое тебе спасибо. Только вот реальность далеко не так прекрасна. Корни волос, действительно, были очень красивого пепельного цвета, но вот концы… ох, уж эти концы… теперь, правда, были не красными, но рыжими. И казалось, что уже никакая сила на свете не заставит поменять их свой цвет. Логично было бы их состричь, но я уже высказывал своё мнение по этому поводу.
Я пересел на кровать и задумался. Вошёл Наиль.
— Ну-ну, Рыжий, — сказал он после некоторого молчания, — и какой же это цвет?
— Не знаю, — ответил я и тяжело вздохнул.
Никакого тюрбана на мне уже не было, так что теперь все могли любоваться моим новым творчеством. Нервное напряжение этих трёх дней полностью истощило мои силы, и я не мог уже ни на кого наорать.
Увидев мою угрюмость, Наиль решил быстренько испариться.
Вероятно, я дошёл до кондиции, потому что когда вошла Лариса, я заявил ей, что мне теперь на всё насрать, и я буду ходить по городу прямо так.
— Нет, Андрюха, так нельзя! — голосом благочестивой монашки сказала она. — Возьми себя в руки! Так тебя могут неправильно понять! И потом, это просто некрасиво…
Она ещё что-то болтала, но я уже её не слушал. Еле дождавшись её ухода, я разобрал кровать и лёг спать.
Утром на свежую голову я принял решение — вызвал в комнату через посредников Ларису, всучил ей последние деньги и велел купить какую-нибудь хорошую коричневую краску, желательно светлую.
Та прихватила с собой Васильева и через два часа поставила передо мной заказ, объявив при этом, что «зажала» у меня тонну.
— Да плевать, — подумал я. — Подумаешь — тонной больше, тонной меньше. Ведь на всё про всё у меня ушло около 80 тонн. И на что теперь жить дальше?
