— Машину, выстрелы, и кадавров? — спросила Дана. Скрипач кивнул. — Да, помню. Странно помнить за двоих, правда? Вот только я не за двоих на самом деле. Нас было больше. В разы больше. Видимо, эти воспоминания самые свежие, они просто ближе, но… — Дана снова осеклась. — Я не знаю, сколько я так выдержу.
— Так — это как? — спросил Скрипач, хотя уже понимал, что она сейчас скажет.
— Я чужая, — шепотом сказала Дана. — Я совсем чужая во всём этом. И вы чужие. Вы не мои. Такие же, близко, но вы не мои, и вы тоже про это знаете, оба. Это… как жить с кем-то за бронированным стеклом. Видеть можно. Слышать можно. А вот прикасаться и любить нельзя, если ты понимаешь, о чём я. Я наблюдатель, Скрипач, но я не ваш наблюдатель. Тех, за кем я должна была наблюдать, нет в природе. Мы все тут — подменыши, фальшивка. Я все эти годы пыталась найти себя. Бродила, ждала, пробовала верить, пробовала убедить себя в том, что всё правильно, и так должно быть, но рыжий, это всё неправильно, и не должно быть — вот так! Мы, четверо, оказались в какой-то чужой искаженной реальности, в которой нам абсолютно нечего делать! Даже эта книга, про девушку, она же на самом деле не книга вовсе, и она не про девушку. Она про нас. Это мы все тут, все четверо — те самые побежденные, рыжий. Это для нас азбука. Это нас сейчас учат тому, что мы проиграли, по всем статьям проиграли, но даже не поняли этого!
— Успокойся, — попросил Скрипач. — Дан, ну не надо. Зачем ты так.
