Один из кентавров молча кивнул. Альбрус не церемонясь, приказал мне бежать в хижину и принести ему несколько банок с фолтонской мазью. Хорошо, что я знал, где она лежит. После того, как я принёс ему две банки, он велел мне осторожно промывать полотенцем каждую рану, а сам принялся мазать уже промытые.
Я старался действовать как можно аккуратнее, но каждый раз, когда я прикасался к кентавру, он вздрагивал от боли. Было видно, что он держится из последних сил. Интересно, как так получилось? Остальная троица в полном снаряжении — копье, лук, древесные доспехи, красивые, кстати. Словно выросли на них самих. Не видно ни одного шва. Копье тоже странное — наконечник не из металла, а из чёрного дерева, идеально отполированного. Неужели оно настолько крепкое, что его можно использовать как оружие? Так много вопросов, и ни одного ответа.
Альбрус нервничал. По его лицу это было видно. Он приказал мне принести ему ещё одну мазь, она должна была храниться в его комнате, в странной чёрной шкатулке. Вскоре мы закончили, но друид был чернее тучи.
— Отойдите, — сухим голосом сказал он и закатил рукава.
Он взял свой походный посох и ударил им оземь. К моему огромному удивлению, простой шест превратился в добротный посох, по которому вилась толстая зелёная лоза. Она была украшена зелёными листьями необычной продолговатой формы. Навершием этого посоха был неполный круг, в центре которого, ни на чём не держась, парил красивый изумруд. Он был просто в воздухе, невероятно!
После того, как его шест преобразился, он взял его двумя руками, и, опираясь на него, склонил голову и начал что-то шептать. Подул сильный ветер, который принёс целую кучу зелёной листвы. Она полностью накрыла раненого кентавра, и тут неожиданно засиял ярко-зелёным цветом изумруд в навершии посоха! Голос Альбруса набирал силу, он выкрикивал слова на неизвестном мне языке, после чего листва на земле так же засияла зелёным цветом. Ветер начал успокаиваться, а листва приняла форму небольшого зелёного облака и в прямом смысле этого слова впиталась в умирающего.
Я смотрел на всё это, разинув рот. Я даже не моргал, дабы не упустить ни малейшей детали. На моих глазах исчезли все раны на теле кентавра! Поразительно! Я тоже так хочу! Однако, пока я восхищался, посох Альбруса снова принял свою изначальную форму, а он тяжело оперся на него. Двое воинов в один прыжок подскочили к нему, помогая держать равновесие, но он остановил их одним движением руки.
— Он будет жить, — тяжело дыша, произнёс друид. — Сейчас он спит, но вскоре придёт в себя. Благодарите мать-природу за сие чудо.
Кентавры низко поклонились Альбрусу, а потом в один голос выкрикнули какую-то фразу на родном языке. Они спокойно подняли своего друга, и пошли в южном направлении.
— Постойте! — окрикнул их я. — Я тоже хочу сражаться вместе с вами! Вы мне жизнь спасли…
Один из них обернулся и спросил меня:
— Ты воин?
— Да. Мне приходилось сражаться. Я владею мечом, щитом, луком, а также мастерски метаю ножи, — не без гордости ответил я.
— Значит, ты не воин, — спокойно ответил кентавр. — Оружие воина — копьё.
Сказал он это, как нож в сердце воткнул, и они двинулись в путь. Во многих культурах, если верить книгам из нашей церквушки, меч является символом мастерства воина. Недаром Хадан и Салодон используют именно это оружие, а они помешаны на войне. Мои раздумья по этому поводу прервал Альбрус:
— Опять ты за своё, — покачал он головой.
— В смысле? — удивился я.
— Ты хоть секунду подумал, прежде чем принять сторону кентавров в этой войне? — с грустью в голосе спросил друид.
— А чего тут думать? Они спасли мне жизнь, но даже если не брать это в расчёт — дай-даи уничтожают лес и убивают кентавров, — объяснил я.
— И кроме этого, значит, тебе больше знать ничего не надо, так получается? — с укором посмотрел он на меня. — Ты ничего не знаешь об обычаях кентавров, это далеко не самые добрые существа в этом мире. Чего только стоят их обряды, требующие самых различных жертв. Ты не задумывался, почему кентавры не растут в числе?
— Эм-м… война? — предположил я.
— Война войной, но на ней кентавры гибнут редко. Дело в их обрядах и ритуалах. Чёрт с ним, если они ягнёнка прирежут, но они даже собственных детей приносят в жертву богам! Они в мирное-то время медленно повышают свою популяцию, а в военное жертвы приносятся гораздо чаще! — с печалью в глазах сказал он.
— Ужас какой… — опешил я. — Собственных детей!?
— Да, и это далеко не всё, что делает их столь отвратительными мне, — тяжело вздохнул он. — А вот дай-даи прекрасный народ! Курят весь день, радуются жизни, предаются любви, производят потомство, выращивают прекрасные поля и бережно ухаживают за землёй.
— А как же уничтожение леса? — напомнил я.
— Ну, этот грешок за ними есть, это да. Но в остальном они хороший народец! Тем более те же кентавры не дают им заниматься вырубкой слишком быстро, так что лес успевает разрастаться в другие стороны! — он так это сказал, как будто убеждал в этом себя, а не меня. — Таким образом, получается, что эта война может быть бесконечной.
