Долго ходили мы вокруг двора. Дородный, разгорячившийся Павел Иванович в распахнутой шубе и я, унылый, подавленный, съежившийся в своей куртке. Лешков громил и поносил все и всех, имевших отношение к «левому» искусству. Видно, досадило оно ему, наверное, обижало, что кто-то смел говорить об его отсталости. Верно, изливал он свою неприязнь ко всему новому, что нарождалось не только в искусстве, а и во всей нашей жизни…
Конечно же, рождение нового происходило часто в обстановке неприязни и противодействия тех, кому и не хотелось и поздно было менять свои убеждения и позиции в искусстве. Но, правда, случалось и так, что, пережив время увлечения поисками и стремлением открыть небывалые пути искусства, новаторы возвращались на испытанные дороги своих предшественников.
Не вышли из нас реформаторы искусства и вожди «левого» театра. Но годы нашего учения, годы опытов и поисков ни для кого не пропали зря. Встряска, которую мы получили, была не только серьезнейшим испытанием нашего малого умения, но и стойкости наших убеждений, и силы влечения к работе в театре.
Мы перетерпели горькое свое поражение, и оно стало нам суровым уроком на всю жизнь, укрепило убежденность, что каким бы ни было твое искусство, а оно должно быть искусством для людей, а не для самого себя, оно должно нести людям свежее слово о мире, в котором они живут. В этом-то и есть новаторство художника и того направления, к которому относится его творчество. Заново открыть мир, взглянуть на него непредубежденным взглядом, разглядеть в нем то, что растет и что обречено на отмирание, поддержать ростки молодого, научить людей распознавать его и помогать его росту.
Так говорю я на исходе дней своих. В этом убедила меня вся жизнь и вся работа моя. А первое внушение получил я со своими товарищами на том давнем провале нашего театрального эксперимента.
Казалось, поздно нам было тогда отказываться от всего, чем занимались почти два года, а в то же время, словно бы из дремучего леса, где плутали в чаще, вышли мы на просторную дорогу к своей цели.
Вся беда наша была в том, что, решив стать будущими преобразователями театрального дела, мы учились и тренировались только в поисках выразительной формы поведения актера на сцене, вовсе не заботясь о том, что должен он сказать, в чем убедить своих зрителей.
«Человек, каков он есть, таков и есть. Ни изменить его духовную сущность, ни наделить его талантом я не в силах, — заявлял нам наш руководитель, — но я могу научить его, как надо держаться на сцене, чтобы людям, сидящим в зрительном зале, было бы интересно на него смотреть… Актер на сцене интересен только тогда, когда в его теле смещены вертикальная и все горизонтальные оси…»
И вот на занятиях драмой мы ежедневно упражнялись в том, что учились двигаться, «смещая свои оси»… Со стороны это выглядело как попытка скопировать египетские барельефы.
Ну, а голоса наши должны были быть так же подвижны, как наше тело. Свою речь мы старались сделать музыкальной и разнообразной по интонациям. Голос наш должен был то взвиваться вверх, то падать вниз, в нем должны были чередоваться крик и шепот. Мы заботились не о том, что́ сказать своей будущей аудитории, а как бы позамысловатее произнести наши реплики.
И когда, уставшие и запутавшиеся в своих механических упражнениях, мы огорчались, не испытывая радости от своего труда, нас подбадривали каким-нибудь сенсационным сообщением о новых достижениях Жени Лавровского — любимого ученика нашего шефа.
— А вчера Женя прочел монолог Ричарда IV, вися вниз головою на гимнастической лестнице!.. Это было замечательно… Это необыкновенное искусство!..
И мы, потрясенные примером Жени, вновь принимались за свои экзерсисы…
Несколько лет спустя мне привелось работать с этим прославленным воспитанником нашего мастера в одном театре, и я видел, с каким великим трудом освобождался он от того «уменья», которое приобрел за годы учения.
Многие пробовали открывать новое в искусстве в те годы, да это было естественно и для времени и для молодых художников. Но только поиски-то шли часто не от внутренней потребности художника по-своему выразить свое восприятие мира, а от моды, от общего увлечения переделывать и перестраивать привычный порядок. И сколько их, этих зачинателей и пролагателей, выдумывали небывалую еще форму, а втискивали в нее старые, поношенные идейки. Но из той обильной поросли театров, студий, выставок, журналов, литературных манифестов многое ли удержалось в жизни, многое ли принесло плоды и созрело на семена?
На книжной полке рядом со стихами Маяковского из изданий тех лет стоит малая стопка книг, доживших до наших дней, а как много имен и произведений позабыты не только читателями, но даже и исследователями литературы эпохи становления Советского государства.
У Эйзенштейна после «Мудреца» появился «Броненосец «Потемкин», у ленинградских ФЭКСов — «Трилогия о Максиме» — произведения действительно новые и живые. А сколько театральных и киноначинаний канули в Лету, недолго попугав зрителей фантастичностью приемов постановки своих представлений.
