Я, собственно, понимаю, что отвлекаю аудиторию от важной для спектакля сцены, но одобрение зрителей так мне приятно, да еще сам хозяин нынешнего представления доволен мною и требует, чтобы я продолжал веселить публику. И, отбросив в сторону сомнения, я сызнова принимаюсь сравнивать пальто с шинелью, раздумчиво покачиваю головой, дескать — и чего это людям еще нужно… Я радуюсь тому, как смех в зале крепнет, и вдруг слышу какое-то злобное шипение совсем рядом со мною, подымаю голову и вижу красное, разъяренное лицо Самарина-Эльского, вытаращенные от негодования глаза и соображаю, что шипение-то направлено непосредственно в мой адрес: «Пошшел проччь… скотина!»
Не понимаю, когда это герой покинул свой пост на авансцене и подошел ко мне, не знаю, что мне теперь делать, но тут же чувствую, как чья-то сильная рука, высунувшись из двери, энергично влечет меня за кулисы. Оступаясь, я прячусь назад, за декорации. Дверь на сцену захлопывается. Через секунду там вновь слышится голос героя, а я, совершенно сбитый с толку, оказываюсь лицом к лицу с нашим антрепренером.
— Доигрался? — хрипит он сердито и сам же отвечает: — Доигрался!..
Я шепчу едва слышно:
— Но вы же сами… вы же…
— Что?.. Что я?.. Я же еще и виноват?.. Чтобы духу тут твоего не было… Сейчас же… сию минуту!
Увы, в порыве негодования он даже забывает отдать мне желанную трешку.
Вообще надо сказать, что мои попытки во времена студенчества проникнуть на настоящую сцену все были неудачны.
Иногда Александринский театр затевал какую-нибудь большую, сложную постановку, и тогда для участия в массовых сценах привлекали и учащихся ИСИ. Тот, кто получал такое приглашение, был доволен вдвойне — участие в спектакле приносило некоторый доход, но дороже всего было то, что студент играл на лучшей сцене города, рядом с известными актерами.
Дважды и я имел возможность оказаться среди этих счастливчиков, но оба раза терпел полное фиаско, сиречь — поражение… Не помню уже, как назывались эти пьесы, но одна рассказывала о каком-то громадном строительстве, на котором вредители собирались устроить взрыв газохранилища, но группа рабочих, жертвуя своей жизнью, кидалась к огромной цистерне с криками: «Спасайте газгольдер!» — и все завершалось благополучно. Все студенты института были привлечены к участию в этой сцене. На спектакле они с воодушевлением бежали из одной кулисы в другую… и только я один сидел на галерке и с завистью глядел на своих товарищей.
Меня еще на репетиции решительно забраковал режиссер, так как я производил комическое впечатление в этом драматическом эпизоде. Я оправдывался тем, что не по моей вине мне выдали шапку, которая лезла на уши, и штаны, которые неудержимо сползали к коленям…
— Не годится! — бесповоротно заявил постановщик.
Второй случай отличиться на Александринской сцене представился мне в спектакле, где действие происходило на балу, в каком-то дворце. И снова всех студентов вызвали в театр, нарядили во фраки, крахмальные рубашки и лакированные ботинки и выстроили в шеренгу по диагонали огромной сцены. Затем появилась комиссия, чтобы проверить, правильно ли нас одели, и утвердить наши кандидатуры. Во главе ее шел Вивьен — директор нашего ИСИ, актер театра и он же постановщик спектакля. Красивый, обаятельный, элегантно одетый, с длинной золотой цепочкой на шее, которую перебирал рукою с наманикюренными ногтями. Рядом с ним выступали молчаливый и важный художник спектакля и старомодного вида старик консультант, а чуть сзади шагал заведующий учебной частью института и называл фамилию студента, которого осматривала комиссия.
Видимо, наши «иситы» оказались на высоте положения. Вивьен благосклонно улыбался и одобрительно кивал головой, проходя мимо нашего строя. Уже десятка два человек были осмотрены и утверждены, и, по-видимому, остальной состав выглядел тоже вполне респектабельно, как вдруг брови у главы комиссии поползли вверх, он остановился рядом со мною и с недоумением обернулся к своим коллегам. Художник развел руками, консультант хихикнул и затряс головою. Вивьен дернул золотую цепочку, укоризненно взглянул на заведующего учебной частью и коротко промолвил: «Убрать!»
Комиссия проследовала дальше, а я отправился в костюмерную сдавать свое нарядное одеяние. Проходя мимо большого трюмо, я глянул на свое отображение и, как это ни было мне огорчительно, согласился с решением комиссии. Да, если я и мог присутствовать на балу, то разве только в положении официанта. Фрак был совсем не тот костюм, в котором я мог вызвать к себе уважение…
Гастроли мои на театральных подмостках не принесли радости ни мне, ни зрителям. Ну что ж, были и другие способы поддержать свое существование. Одним из самых солидных моих товарищей по радловской мастерской был Саша Курков. На этот раз он доставил мне средства пропитания. Человек он был уже женатый, занимал должность начальника штаба пехотного полка. Ему приходилось совмещать учебу в институте с занятиями по службе. Не знаю, как в полку, но в ИСИ его дела шли вполне успешно, тем более что человек он был талантливый…
