В театре, погрузившись в атмосферу спектакля, актер целый вечер не выходит из нее. Поселившись в мире, созданном его фантазией, он живет в нем до конца представления, отрешившись на это время от своих личных дел и настроений. Вместе со своим героем живет он краткой его жизнью, перенося его и, стало быть, свои невзгоды, радуясь его и своему счастью.
В кино актер только на считанные секунды входит в вымышленную страну, созданную его воображением, и тут же покидает ее, так как ход действия картины раскрывается перед зрителем отдельными кадрами, а каждый кадр обычно размещается всего лишь на нескольких метрах пленки.
Прямо из суматошной обстановки съемки актер должен перешагнуть порог той выдуманной жизни, куда посылает его автор. И не успев обжиться в ней, он уже уходит из нее, опять в ту же реальную действительность киностудии или съемочной площадки. А через несколько минут ему придется повторить тот же самый переход туда и обратно, так как этого потребует режиссер или оператор или же сам актер, недовольный своей работой.
Еще одной театральной условности нет в кино — нет ни партера, ни галерки — словом, зрителей. По первому взгляду, вроде бы это и удобнее актеру. Легче отречься от самого себя, вообразить, что ты не тот, кем привык быть в жизни, а тот, кем должен стать в картине. Да вот ведь какая странность — публика в зале не мешает, а помогает актеру. Помогает своим вниманием, своим сочувствием к судьбе его персонажа.
Не обо всех трудностях и особенностях актерского труда в кино вспомнил я сейчас. Но, верно, и этого довольно, чтоб увидеть, что артист театра на первых порах может почувствовать себя в кино неуверенно, неловко, не сразу может приспособиться ко всему своеобразию новой работы.
Вот таким растерянным и испуганным оказался я в первые дни съемок в первой своей кинокартине. Да добавлю еще и то, что ведь фильм-то был немой. До звукового кино надо было еще дожить лет пять-шесть. Я был лишен главного своего оружия, основного своего умения — владеть живым, звучащим словом.
Как сказать без звука «нет» или «да»? Впрочем, это еще не так сложно: можно покачать головой либо махнуть рукой — поймут и партнеры и зрители. А как рассказать то, о чем думает мой герой? Как передать зрителям его желания, его настроения, не пользуясь речью? Попытаться изобразить это мимикой? Но я боялся, что получатся одни гримасы, объектив киноаппарата покажет их зрителям и те увидят, что перед ними на экране не персонаж драмы, а кривляющийся актер…
Я приходил в декорацию до начала съемки, оставался в павильоне во время обеденного перерыва, чтобы в одиночестве отыскать манеру поведения моего героя, чтобы приспособиться к обстановке, в которой будет проходить очередная сцена. Для того, наконец, чтобы попробовать найти замену слова жестом, движением. У партнеров перенять это было трудно: они так же, как и я, впервые оказались перед киноаппаратом — начинающие киноактеры, выпускники, студенты. А мне нужно было посмотреть, как работают перед киноаппаратом опытные мастера киноискусства.
Я ходил по павильонам и искал — не снимается ли где-нибудь Никитин? То ли мне не везло, то ли не совпадали дни наших съемок, но я так и не смог увидеть его за работой. А вот когда уединялся на съемочной площадке для своих опытов и упражнений, то частенько случалось, что туда же забредал высокий молодой человек и где-нибудь в стороне серьезно рассматривал декорации или медленно бродил по павильону, — искал, что ли, чего-то?
Каждый из нас занимался своим делом, друг дружке мы не мешали, даже и не глядели друг на друга. А лет через десять, когда Федор Михайлович и я оказались артистами Нового театра юных зрителей, на репетициях «Бориса Годунова», где он играл Пимена, а я Гришку Отрепьева, Никитин напомнил мне давно минувшие годы немого кино. Именно он-то и был тем молодым человеком, что случайно заходил на мои тренировки. Он, мастер, настоящий умелец, известный артист, забирался в павильон, чтобы тайком поглядеть, как учится, как пытается работать новичок. Он приходил затем, чтобы посмотреть, не откроет ли артист театра ему, артисту кино, чего-нибудь нового в приемах своей работы — своеобразной ли манеры исполнения или необычного поведения перед киноаппаратом.
