– Праздник Ивана Купала в городском парке в самом разгаре! Сотни гостей и десятки актёров готовятся приветствовать цвет нашего города! Людей, которые денно и нощно работают над тем, чтобы жизнь горожан становилась всё лучше! Всё веселее!
Яге стало скучно. Она опять не понимала смысла слов, хотя этот, в блюдечке, говорил вроде по-русски.
Но тут камера сместилась чуть вбок, и в центре внимания оказался человек, идущий на сцену по красной ковровой дорожке. По мере того, как он приближался, Яга всё внимательнее, следила за его чуть подпрыгивающей походкой.
– И вот! На сцену поднимается... меценат! Спонсор сегодняшнего праздника! Почётный гражданин города! – захлёбывался от восторга журналист, подобострастно меняя точки на восклицательные знаки. – Профессор! Академик исторических наук! Уважаемый всеми директор Главнейшего исторического музея! Иван! Додонович! Царский!
Додоныч предстал перед камерой крупным планом – лощёный, слегка лысоватый, в дорогой шёлковой рубахе в стиле «а-ля рус», с радушно-снисходительной улыбкой на лице.
– Здорово! – по-простецки кивнул он в камеру.
– Ва-анька?! Живой?! – как ужаленная подскочила Яга к телевизору. – Ты откуда такой взялся? Точно блин румяный-масленый?
Отец города и меценат тем временем отвернулся от камеры, пошагал дальше и легко взбежал по ступенькам на сцену.
– А ну стой! Не признал, што ли?! – Яга яростно тыкала в спину Додоныча кривым перстом.
– Пожалуйста, не трогайте экран! – рассердился старший полицейский. – Отойдите от телевизора!
Он мягко оттеснил старуху, усадил на место. Они с Петровичем снова обменялись многозначительными взглядами. «Что-то это уже слишком, – подумали оба не сговариваясь. – Темнит бабка, переигрывает. Косит под сумасшедшую, явно. Хочет уйти от ответственности. Похоже, поторопились мы с диагнозом».
– Проживаете где? – спросил Назаров, продолжая оформлять протокол.
– Известно где, в избушке, – буркнула та.
– На курьих ножках! – прыснул Петрович, не сдержался.
Старший лейтенант кинул на младшего недовольный взгляд и снова углубился в протокол, стараясь скрыть раздражение. Он только-только подозреваемую в чувства привёл, а Петрович опять! Провоцирует!
Младший лейтенант Митрохин понял, что дал маху. Он деятельно нахмурился, откупорил первую попавшуюся мутную склянку, сунул в неё мизинец, поддел оранжевую слизь и понюхал. Апчхи!
– Будь здоров, – привычно отреагировал напарник.
Тишина.
Старший лейтенант Назаров оторвался от бумаг и обернулся. Петровича не было.
Полицейский встал. Медленно подошёл к тому месту, где Митрохин только что разбирал вещдоки.
Оглянулся. Напарника нигде не было.
Старший лейтенант Назаров заглянул под стол – пусто.
– Валера? Петрович? – позвал он. – Э-э-эй, друг! Ты куда делся?
Яга окинула взглядом пузырьки на столе.
– Это он перемётного зелья нюхнул, – пояснила она. – Ищи теперь, свищи его.
Марья следила за происходящим широко распахнутыми, огромными и прозрачными, как озёра, глазами.
– Чё ты несёшь, ведьма, какое зелье? – возмутился полицейский.
– Перемётное, – невозмутимо ответила старуха.
Старший лейтенант Назаров посмотрел на неё, дико вращая глазами, и вышел в коридор:
– Петрович! Харэ шутить! Ты где?
Марья не сводила с Яги глаз всё время, пока в коридоре раздавались шаги полицейского, шум открывающихся дверей и голос, полный отчаяния:
– Митрохин! Отзовись! Ну же! Не дури! Петрович!
Когда голос и шаги старшего лейтенанта Назарова затихли, Марья упрекнула Ягу:
– Вы же обещали!
Та хитро прищурилась:
– Это он сам нюхнул! Я-то при чём?
Бабушка вытянула перед собой руки в железных браслетах.
– Лучше оковы мои сними, да побыстрей!
– Нужны ключи, – сказала Марья. – А они – у полицейских!
Подумала и поправилась:
– У полицейского. У Петровича.
– А-а-а, выходит, не знаешь ты ничего, – Яга довольно покивала своим каким-то мыслям. – Силы своей не знаешь! Волшебства!
– Вы о чём, бабушка?
Яга бросила взгляд на кулон в виде ключа, что висел на шее у Марьи, ткнула корявым пальцем:
– Откуда это у тебя?
Марья вспыхнула, спрятала кулон в кулаке.
– Наследство. От бабушки.
