– Сейчас поговорим. Алло, Настя? Это Иван Павлович.
– Здрассти, – ответила девочка.
Я решил не затягивать беседу.
– Ты знаешь Оксану?
– Никитину? Да, она в храме на свечном ящике стоит, – спокойно ответила девочка.
– Нет, твою одноклассницу, – уточнил я, – Маросееву.
– Конечно, – подтвердила Настя, – только она насмерть расшиблась, в овраг упала.
И опять в ее голосе не слышалось волнения.
Я тут же задал вопрос дня:
– Объясни, каким образом девочка по твоему паспорту оформилась на работу?
– Паспорт? – повторила собеседница. – А-а-а! Вот оно что! Я понять не могла, почему его не заметила. Ясно!
Я жестом попросил Бориса налить мне еще чаю.
– С твоим удостоверением личности случилась какая-то история?
Настя затараторила:
– Малоимущим велели в школу принести паспорта, а у кого их нет, свидетельства о рождении. К нам приехал какой-то фонд и всем бедным раздавал подарки. За них просили расписаться, данные записывали из документов. Мне достались конфеты, плюшевый мишка, печенье и шерстяная шапочка. Когда я вернулась домой, отец обедал, велел мне паспорт вернуть. Я весь рюкзак перетряхнула – нету его! Куда он подевался? Хорошо помню, что спрятала паспорт в карман на молнии. Влетело мне не по-детски! На следующий день я пришла из школы поздно, бросила сумку в сенях. Папа за мной появился, опять вломил за то, что не берегу вещи. Приказал отнести сумку на место, вынуть учебники, тетради, разложить их на полке. Я стала книги вытаскивать… и вдруг вижу паспорт! Показала его отцу:
– Вот, смотри! А ты меня вчера отругал и ужина лишил.
Он разозлился:
– И правильно сделал. Наверное, уборщица полы мыла, паспорт увидела и тебе отдала. Вчера я сам весь твой рюкзак на кровать вытряхнул, ксивы в нем не было! Обязательно я бы его увидел.
И опять я без ужина осталась.
– За что теперь? – спросил Боря.
– Папа не поверил, что паспорт в рюкзачке был, – пояснила Настя. – Решил, что я получила его в гимназии от человека, который обнаружил потерю. И вместо того, чтобы честно сказать: «Я посеяла паспорт, а его вернули», я начала врать. Теперь все ясно! Его Оксанка сперла, зачем-то он ей понадобился, а на следующий день она украденное назад вернула. Наверное, она с Колькой удрать решила, но он передумал.
– С Колькой удрать решила? – повторил я.
– Ага, – ухмыльнулась девочка. – Оксанка некрасивая, толстая, с ней никто не дружил. Но мы с ней на одной парте сидели, поэтому я кое-что знаю. Маросеевой постоянно в Телеграм писал Бахоров. Изображал любовь-морковь. Но об этом никто не знал, Кольке было девятнадцать. Знаете, как это называется?
– Растление малолетних, – вздохнул я.
– Оксанка телефон на парту положит, звук уберет, а экран мигает, текст появляется. Я его вижу, – развеселилась собеседница, – не всю переписку, конечно, но и того, что заметила, хватило. Оксанка из-за любви есть перестала, Колька ее обозвал один раз жирной кабанихой. Маросеева так расстроилась, плакала, потом жрать вообще бросила. Ей нянька давала коробку с едой, там всякое вкусное было. Бутербродики с сыром, фрукты, печенье. Оксанка крышку поднимет, посмотрит и мне протягивает:
– Ешь!
В первый раз я удивилась:
– С какой радости ты меня угощаешь?
Она объяснила:
– Хочу стать худой, как ты.
Я от ее еды не отказывалась, но мы не подруги, я просто ее жалела. Когда Оксанку мертвой нашли, я сказала участковому: «Она договорилась с Николаем встретиться в одиннадцать вечера в лесу у оврага». Виктор Иванович велел фамилию назвать. Только я ее произнесла, полицейский такую морду скорчил и пообещал: «Если продолжишь врать, в колонии окажешься за клевету». Тогда я сообразила, что не стоит ему правду говорить.
Я успел сделать глоток чая.
– Почему?
– Колька его родня, – пояснила девочка, – сын двоюродной сестры. Николай Федоскин.
– Отчество его не помнишь? – присоединился к беседе Боря.
– Отец его, Сергей Данилович, работает в… ну, я забыла, как место называется, – призналась Настя. – Раньше он всем квитанции всякие выписывал, справки выдавал, а сейчас пособия оформляет. Типа он депутат, но не депутат.
– Николай Сергеевич Федоскин, – пробормотал Борис, когда мы завершили беседу с Настей. – На момент смерти Оксаны ему, если верить нашей информаторше, было девятнадцать лет. Сейчас поищу. Иван Павлович, еще чаю?
– С удовольствием, – согласился я, – что-то я никак не согреюсь.
Боря встал, взял небольшую кастрюлю с ручкой.
– Почему вы не кипятите воду в новом чайнике? – удивился я.
Борис поставил ковшик на горелку.
– Ну… понимаете… он…
– Говорите прямо, – велел я.
Батлер открыл один из шафчиков.
– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
С этими словами Боря вынул на свет божий нечто странное и водрузил его на стол.
– Что это? – обомлел я.
А вы бы как среагировали, увидев короткий женский сапог с длинным изогнутым каблуком. Он стоял на широком тупом носке, «шпилька» торчала сбоку. Ручкой служил якобы шнурок, согнутый петлей.
Боря нажал на «пятку».
Верхняя часть сапога открылась.
– Туда наливается вода, – объяснил мой помощник.
Потом он подошел к мойке, подставил «сапог» под кран, вода потекла внутрь.
