Дети попрощались с Гелой, пани кумой и родителями и залезли в повозку; Кристла села рядом с ними, Мила взобрался на козлы к Вацлаву, и экипаж покатил по мостовой.
– Глядите-ка, наш Мила важным паном заделался! – кричали при виде повозки шедшие по улице парни.
– Еще бы! Мне есть чем похвалиться! – ответил Мила, обернувшись назад. И тогда парень, который кричал громче всех и был Миле лучшим другом, подбросил в воздух шапку и запел: «Ах, любовь, любовь святая, где же все берут тебя? На горе ты не растешь и в поле не зреешь…»
Конец песни пассажиры повозки не расслышали, потому что кони бежали домой очень быстро.
– Ну, вы старательно молились? – спросила бабушка детей.
– Я молился, а вот Вилим, по-моему, нет, – сообщил Ян.
– Не верьте ему, бабушка, я все время твердил молитвы, но Ян толкал меня и не давал идти спокойно, – оправдывался Вилим.
– Еник, Еник, безбожник ты этакий, придется мне в этом году пожаловаться на тебя святому Микулашу! – бросила бабушка на мальчика сердитый взгляд.
– И не видать тебе никаких подарков, – прибавила Аделка.
– А ведь совсем скоро праздник Иоанна Крестителя, ваши именины, – вспомнила Кристинка.
– И что ты мне подаришь? – как ни в чем не бывало спросил мальчик.
– Подарю вам перевясло[44], коли вы такой непоседа, – рассмеялась девушка.
– Не хочу перевясло, – нахмурился Ян, и дети принялись его дразнить.
– А тебе что дарят? – спросила потом Барунка у Кристлы.
– Ничего, это же господский обычай. Но однажды я получила стишок от учителя, что приезжал в замок к управляющему. Он у меня в молитвеннике… – И девушка достала сложенный листок, на котором было написанное в стихах поздравление, окруженное ярким выпуклым веночком из роз и незабудок. – Я его сберегла из-за этого вот веночка, а сам стишок какой-то непонятный…
– Он разве не по-чешски написан? – удивилась бабушка.
– По-чешски, но уж больно мудрено; вот послушайте самое начало: «Внемли мне, красавица, Лады питомица…» Ну и про что это? Никак я в толк не возьму, при чем тут какая-то Лада, когда у меня, слава Богу, своя мама есть? И весь стих такой. Наверно, этот учитель умом из-за своих книг тронулся!
– Нет, девочка, не надо нам этак-то про него думать, он, конечно же, человек ученый и большого ума. Только ум его не по нашему разуму. Когда я еще жила в Кладско, у нас был сосед, тоже книжник; его экономка – а по слухам, такие книжники никогда не женятся – часто заходила к нам и рассказывала о нем – о том, какой он ворчун и бука. С утра до ночи он сидел, зарывшись в книги, точно крот в землю, и если бы Зузанка не говорила: «Хозяин, ступайте к столу!» – вообще бы весь день ничего не ел. Зузанка обо всем должна была ему напоминать, без нее его бы небось моль сожрала. Каждый день он ходил на прогулку, всего на час и в одиночестве, потому как людей на дух не выносил. Как только я видела, что он ушел, я прибегала к Зузанке; она любила наливку, и мне, хотя я к вину равнодушна, тоже случалось иногда с ней рюмочку выпивать. Так она вечно твердила: «Только бы старик не узнал, он-то одной водой обходится, разве что изредка капельку вина туда капнет; а мне всегда говорит: „Зузанка, вода – самый здоровый напиток, пей только ее – и будешь здорова и счастлива“. Я его слушаю, а сама думаю: „Вода – это хорошо, но и наливка мне на пользу“. Что я ему – птичка небесная? Он-то сам ест и пьет ровно столько, чтобы душа из тела не отлетела, почитает свои книги – и тем сыт бывает. Ну уж нет, благодарю покорно за такую трапезу!»
И Зузанка все жаловалась да жаловалась. А однажды она показала мне его комнату; никогда я столько книг в одном месте не видывала, они лежали повсюду, словно дровяные поленницы. «Вот, Мадленка, – сказала мне Зузана, – все это старик держит в своей голове. Я диву даюсь, что он еще не помешался! А если бы меня при нем не было? Я же смотрю за ним, как за дитятей малым! Должна обо всем помнить, ничего не упускать, потому что он ничего не знает, кроме этих своих бумаг. А уж какое терпение с ним надо иметь! Я даже иногда могу и прикрикнуть на него, но он в ответ ни словечка, молчит, так что жалко его становится. И все-таки порой возьмешь да и отругаешь его, потому что никакого же сладу с ним нет. Ну посудите сами, Мадленка: в его комнате пыли набралось не меньше, чем на городской площади, а паутины столько, сколько и в старой звоннице не сыскать, и вы думаете, мне позволялось войти туда с метлой? Нет. Вот я и решила: ну ничего, уж я улучу минутку! Бог бы с ним самим, но мне-то каково? Это же такой позор! Ведь когда к нему кто заходит, сразу на меня думает – мол, надо же, какая неряха! И я попросила одного знакомого пана, которого мой чаще всего навещал, чтобы тот его у себя задержал, а сама тем временем все хорошенько вымыла, вычистила, оттерла. И знаете, Мадленка, он заметил, что прибрано, только на третий день! Ему, видите ли, показалось, что в комнате светлее стало… Еще бы не стало! Ох, до чего же трудно с такими чудаками дело иметь!»
