И всякий раз, как она к нам заходила или я к ней, она на него жаловалась, но притом ни за что на свете не согласилась бы от него уйти. Правда, однажды он такого страху на нее нагнал! Вышел, по своему обыкновению, прогуляться и встретил своего знакомого, который держал путь в Крконоши. Так этот знакомец предложил ученому с ним поехать, – дескать, поездка будет недолгая. Ну, он и согласился – в чем был, в том и поехал. Зузанка ждет-пождет, а хозяина все нет; ночь уж на дворе, а он все не возвращается. Так она всполошилась и прибежала к нам вся в слезах, просить о помощи; но мы-то, ясное дело, ничем ей помочь не могли. Только утром ей сказали, что он уехал в горы, и уж тут она принялась поносить его на чем свет стоит, мне аж страшно стало. На шестой день он вернулся, а она, пока его не было, прилежно готовила для него и обед, и ужин. Ну а когда он приехал, Зузанка примчалась к нам и рассказывает: «Чего было-то! Я его браню, а он и говорит: „Ну-ну, не кричи, я пошел погулять и очутился на Снежке, вот и не смог пораньше вернуться!“»
Один раз она принесла нам несколько книжек и сказала, что их ее старик написал и что надобно их прочесть. Мой покойный Иржик был настоящий грамотей и эти книжки нам с ней вслух прочел, но мы ничего в них не поняли; старик и стихи складывал, но тоже больно уж странные, заумные. Вот Зузанка и сказала как-то: «Нечего всем этим голову забивать!» Но в городе его очень уважали, хотя и говорили, что ум его никому не постичь.
– Я тоже, как эта Зузанка, – сказала Кристла. – Не вижу толку в учености, которую не понимаю. Когда я слышу красивое пение или ваши, бабушка, рассказы, то они мне больше по душе, чем любые книжные премудрости. А вы знаете ту песню, что сложила Барла из Красной Горы?
– Девонька, милая, я теперь мирские песни плохо запоминаю, да и не особо стараюсь; те времена, когда я, чтобы песню услышать, готова была бегом бежать, давно миновали, так что я только Божественное пою, – ответила старушка.
– А ты про какую говоришь, Кристла? – спросили Манчинка и Барунка.
– Вот погодите, я и вас научу, начинается так: «О чем птичка та поет, что сидит на дубе?»
– Кристинка, споешь мне ее сегодня, когда я приду к вам? – попросил, обернувшись, Мила.
– Да хоть бы и дважды. Мы на лугу траву для господ косили, и Барла тоже туда пришла, а когда мы прилегли отдохнуть, Анча Тиханкова и говорит: «Барла, спой нам!» Барла помолчала немного, а потом завела: «О чем птичка та поет, что сидит на дубе? Что ж так девица бледна, коль парень ее любит?» Анча поначалу рассердилась, потому что подумала, будто Барла про нее поет, – все же знают, что Анча невеста Томеша; но Барла, как это увидела, сразу второй куплет сочинила, чтобы ее задобрить: «До чего же ты глупа, пташечка лесная, парень мой в меня влюблен, и я расцветаю!» Песенка нам очень понравилась, она еще и напев такой подобрала – заслушаешься! Девчата из Жернова ее еще не знают, то-то порадуются… – закончила Кристла.
Манчинка и Барунка как раз повторяли новую песенку, когда повозка поравнялась с воротами замка. Там стоял младший камердинер в черном сюртуке – мужчина неказистый и щуплый; одной рукой он крутил черные усы, а большой палец второй угнездился в звене золотой цепочки, что висела у него на шее, – так он хвастался своими сиявшими на солнце перстнями.
Завидев повозку, камердинер приосанился, глаза у него блеснули, как у кота, заметившего воробышка; любезно улыбнувшись Кристле, он помахал ей. Но женщины едва на него взглянули, а Мила нехотя прикоснулся к шапке.
– Я бы, право, лучше черта встретила, чем этого итальянца, – сказала Кристла. – Вечно подстерегает девушек, которые идут одни, чтобы налететь на них ястребом.
– Ну, как-то в Жличе ему здорово наподдали, – отозвался Вацлав. – Заявился на танцы и сразу кинулся к самым хорошеньким девчатам, будто они только его и ждали. Говорить по-нашему не умеет, а вот «Лублу ческих дьевушек» выучил…
– Да он мне только это и твердит, когда пиво пить заходит, – перебила кучера Кристла. – Я уж ему сто раз повторяла: «Вы мне не по нраву!» – а он все равно не отвязывается, зараза этакая.
– Вот парни и отделали его хорошенько; и если б я не вмешался, ему б еще больше на орехи досталось.
– Пускай поостережется, не то узнает, почем фунт лиха, – сердито мотнул головой Якуб.
Повозка остановилась у трактира.
– Спасибо, что в целости нас довез, – поблагодарила Кристла Милу, который подал ей руку, помогая ступить на землю.
– Погоди-ка, – задержала ее бабушка. – Скажи, когда жерновские и красногорские пойдут на богомолье в Сватонёвице?[45]
– Да как обычно: красногорские между двумя праздниками Богородицы, а жерновские – в первый праздник Марии после Дня Иоанна Крестителя. Я тоже иду.
– Вот и я собираюсь, – кивнула бабушка.
– И я, и я с тобой! – засмеялась Барунка.
– Я тоже, – подтвердила Манчинка.
