Делать заготовки он отправлялся с двухрушной пилой. Ручки между собой у неё были перетянуты бечёвкой, чтоб не гуляли. Затем он клянчил у кого-нибудь клячу, привозил столбушки к дому, полобил, счищал кору. Вез на пилораму и делал там «досточки». Клал их в амбаре на ровный пол под внушительные камни. И там они зрели.
А уж дальше – рубанок и ладони, какой-то отвар, в котором он те лыжи «варил», загибал, обивал лоснящейся, ворсистой шкурой. И так пар десять. А список в его маленьком блокноте все не заканчивался.
По первому снегу, когда подваливало, и воздух казался подслащенным, приходил блаженный Ваня. Сам приходил, никто не звал. У себя в голове и у деда он числился испытателем лыж.
По свежему, как скатерть перед праздником, снегу лыжи свистели, сами почти везли.
– А? Летят! – радовался дед. – Как стрижи летят.
Ваня приезжал, запыхавшийся, лыбящийся.
– У засеки оленя догнал, – одно и то же вечно врал он. – Еще бы чуть-чуть и «пумал» за рога.
И без перехода к Куторкину.
– Дашь ключ?
Ваня почему-то любил разные ключи. От замков, гаечные. Но в особенности велосипедные, семейные, где было много отверстий для разных диаметров. Хотя открывать и ремонтировать, ему вовсе было нечего.
Охотником же дед слыл никаким. Всю жизнь в деревне прожил, а бошки курам жена Маня рубила. Он один раз попробовал, положил на пенёк шею её, глаза закрыл и себе по коленке. Эту бы небоскребность да записать, а потом филологам на сковородочке, но тогда казалось, все так умеют.
Каждый день небо как будто по стеклянным бутылям разливали. Такое оно было прозрачное. Я ходил по крепким подмёрзшим проселкам. Ромашки меж колеями казались ненастоящими, кондитерскими, с сахарком. И дали. Такие были дали. Будто человек. У которого кто-то умер, ушёл, а он потом долго бился в истерике, жалел усопшего, жалел себя, кривил лицо, плакал. А теперь нечем. И в сердце тихая музыка. Точно ехал где-то железнодорожный состав, вез цистерны залитые блюзами. Потом с рельсов сошел и разлился теми блюзами по простору.
Подробности охоты дед приносил как записи полевого дневника.
– Зарядил винтарь. Вышел. Нету зайца моего. Так и прождал до полуночи.
На второй день он сообщил, что будет поджидать зайца в хлеву. Мол, есть у него маленькое, у самого пола оконце, через которое давным-давно навоз выгребали. Что постелит туда соломы, а снаружи, со стороны поля ячменя подсыплет. Так что – неделю пировать будем.
Потом пришел и с каким-то удивлением даже сказал:
– А зайцы, собаки, умные. Пока я караулил его с поля, он обошёл хлев и вдоль стенки к ячменю подкрался, сожрал все, «горошки» оставил. На мол, Петя, кури. Иль в самогон добавляй. А чоо? Я пробовал – любопытный, скажу вам, букет. А я ждал, ждал, безмозглый. Вижу подходит ко мне, огромный такой, теребит за плечо и говорит: Мужик, а мужик. Все зайцы в белом.
– Кто говорит? – не поняла бабушка.
– Заяц говорит. Короче уснул я. К вечеру кофе долбану. Готовьте ложки, подельники, – смеялся дед.
С вечера понесло, крупным и шерстяным. В печной трубе как будто болотная птица выпь поселилась.
Бабушка вошла утром вся в снегу, сказала кому-то:
– Тут пока полежи. А, похож, здорово я те приложила.
Я потягивался, и так лень вылезать было из-под одеяла. Дрова в печке только разгорались. Тут и дед явился. Пустой.
В общем, в эту ночь он решил кардинально поменять тактику. Ждал за углом у хлева, снова предварительно подсыпав ячменя. Но тут снег, метель. Дед увидел – у приманки что-то или кто-то шевелится. Прыгнул в лыжи и узрел следы к полю. Следы вскоре кончились.
– И в спину мне под лопатку кээк стрельнет, – продолжал он. – Как из ружья. Решил, знаешь ли, отдышаться. Поставил винтарь прикладом в снег, обопёрся на него. Стою. Тучи вдруг порвались, словно паутина. Луна проглянула. Повернул морду-то, а заяц-то вот он, в двух шагах. Встал на задние лапы и тоже, слышь, ищет кого-то. И я так понял – меня. Но не видит, принюхивается. Даже потом одну лапу козырьком сделал, как капитан корабля высматривает, куда дальше плыть? Пройдошный такой, сволочь! Я стою, а ружьё-то мое в снегу прикладом. Хотел вытащить, он увидал шевеление и дал газу.
Бабушка откинула шаль с кровати за голландкой. А там лежал, шевелил щеками, будто шептал проклятия заяц. И одним глазом нам подмигивал.
– Не, – пришёл в себя дед Куторкин, – эт не мой. Мой был длинный, рослый.
– Как коза, – напомнила бабушка.
– Во-во.
– Ты все ж чеканутый, Степаныч. Луна-то последние ночи-во какая, – она показала, будто несла охапку чего-то, – и низкая. Вот тебе и повержилось, тени-то вытягиваются.
– И? Как же ты его? – уже смирясь с доводами, спросил дед.
– Иду утром в колодец, метель. А он бедный спрятался за сугроб у амбара перед дверью, оттуда-то теплом дышит, и сидит не шевелится. Я легонько так его коромыслом – хрясть по башке. Испугалась сначала, подумала убила. Домой притащила, вроде дрыгает лапами.
Заяц у нас прижился. Потом обнаглел, лазил везде. Сгрыз болотные сапоги. Съел несколько журналов «Техника молодежи».
