Чёрная тоже стала под старость поддавать задорно. Затрёт две фляги бражки из старых вареньев, и, не давая ей дозреть, тихонечко выцедит ковшиком. Ходит, бормочет что-то, шепчет себе под нос. Пролетающие мимо грачи к ногам падают. Ее запои странным образом рифмовались с первой листвой и первым снегом. Она подзывала меня, шарахающегося по саду, в поисках орешника на удилище. И просила втихаря от бабки съездить в ту самую Лопуховку. В магазин.
– Вырастишь, я те мотоцикл с люлькой куплю.
Мне было лет восемь, и на лошади ездить я ни капельки не умел. Но она помогла. Подсаживала на Аньку, зажимала мне в кулак синенькую пятирублевку, отвешивала лошади смачный поджопник и валилась в крапиву. А я, обмирая, скакал. Без седла, с одной уздой, выталкиваемый с позвоночника мощными кобыльими лопатками.
Поля неслись мне навстречу, мир был таким теплым и простым, как баня на следующее утро.
На сдачу к двум бутылкам с кубанской девушкой на этикетке, седовласый татарин Алим насыпал мне в холщовую сумку пряников. Отвешивал Аньке дежурный поджопник, и я мчал обратно.
За плотиной у пруда стоял татарский конный двор. Лоснящиеся в закатном свете жеребцы ковыляли там стреноженные. В одну из таких поездок один заржал, кобыла моя откликнулась, он порвал путы и помчался за нами. Анька, кобенясь «я не такая», завезла меня в пруд, жеребец следом. Они терлись друг об дружку шеями, как-то безумно ржали.
Бутылки мои разбились, пряники набухли, плавать я тогда тоже нифига не умел. Сидел и плакал в голос. А им хоть бы хны. Как вдруг от кустов волна, потом плеск, словно скачет по воде кто-то. Это бабушка, как сторожевой катер, как ледокол, задрав юбку чалила нам наперерез. Она шуганула жеребца, материлась, вывела Аньку под уздцы из воды. Так и вела два километра.
Было тихо-тихо, только перекликались две перепелки в сырых от рос, ещё неубранных ржах. И только-только проклюнувшиеся звезды в моих налитых слезами глазах превращались в яркие крестики.
Вычитание зимы
К Октябрьской за бабушкой приезжал дядька. Веселый, пузатый, шебутной.
В районном центре работал дядька на автобусе ПАЗ. На нём вот по окрепшим колеям и приезжал.
Бабушка колготилась, подвешивала на верёвки под потолок (чтоб не досталось мышам) приданные свои перины, матрацы, подушки.
Потом таскали в автобус узлы.
А напоследок запихивали очумевшую, исполнявшую истошные вопли козу.
Коза фыркала, закатывала зенки. Но в обморок на всякий случай не падала.
На кочках она смешно приседала и пускала по салону длинную струйку. Пока ехали до соседней деревни, где козе у бабушкиной золовки предстояло провести зиму, струйка каталась по пыльному полу – туда-сюда.
Дед Куторкин поджидал нас у околицы почему-то с белорусским стягом. И ещё долго я видел его в заднем стекле машущим, пока он не превращался в зыбкую точку.
Дед поживёт в деревне до декабря, да и тоже двинет, как он выражался, к «покою и кормежке».
На этот случай имелся у него чумовой ход.
В первых числах декабря Куторкин навешивал на сени замок, кидал ключ в колодезное ведро, опускал в воду, чтоб примерзло. А сам вешал на плечи вещмешок и мчал на лыжах как сайгак, откидывая снежные ошметки.
Путь его пролегал до соседней деревни. Именно там в течение недели-двух (в зависимости от «поэтического настроения») им с корешем изо дня в день предстояло «ужираться», как формулируют интеллигентные люди, «в зюзю».
Причем было это не какое-то там быдляческое, бессовестное доведение себя до свинского состояния. А даже напротив – чинное следование рецепту врача. Причём – врача главного. Командующего магическим заведением под названием ЛТП.
Дед Куторкин знаком с тем эскулапом коротко. Говорил даже, что выпивали. Кто поверит? Сергей Абрамыч (так звали алкогольного лекаря) старику заявлял прямо:
– Если запой трехдневный, вшивенький, а давление меньше ста шестидесяти – лучше даже не звони. Вот Куторкин и доводил организм до нужной кондиции.
Кореш у деда разбитной, отзывчивый. Только плечами пожмёт:
– Да я месяц могу без продыху. А тут…
И потом.
– Почему не уважить столь дивного человека?
Тем более, что пропивать они собираются деньги шальные, незапланированные, вырученные от продажи куторкинских лыж, которые, как мы помним, молва зовет «йондал». Что значит «молния» по-мордовски.
Первые дни кутежа пройдут под эгидой «А помнишь?»
– Долдонить нечего, – скажет дед, – прожили весело. Польза была и радость была. Бывало, дождь пройдет и так хорошо в левой титьке, что с Машкой Черничкиной целоваться охота.
– Да уж, чё и говорить, – согласится собеседник. – Улетна была председательша. Особенно, когда верхом на жеребце подъедет, ветром обдаст – потом ещё минут пятнадцать ходить не можешь. Кальсоны мешают.
– Че это?
– Угадай!
Оба ржут.
Или вот такое с утра:
– Иной раз думаешь, что чего-то там достиг, чему-то научился, – скажет свесив ноги с печки дед Куторкин. – А утром встал и опять… По новой надо искать в себе… этого, как его?.. Человека! Как носки прям.
