А когда приходил дед Куторкин и они дулись с бабушкой в карты, заяц неслышно переваливался, выходил на середку избы. И смотрел.
– Беня, – (почему-то именно так), не глядя на зайца говорила бабушка, – покажи как дед Куторкин охотится.
Беня вдруг послушно вставал на задние лапы, вытягивался, а переднюю прикладывал ко лбу, будто кого-то искал.
– Не зевай, – кипятился дед. – Козырь-то крести, куды ты мне винновую шестёрку лепишь.
– Не дрейфь, Степаныч, – хихикала бабушка, – в любви тебе теперь обязательно повезёт. Вот увидишь!
Курс обучения верховой езде
Многим вещам мальчишек, которые проводили каникулы в городе, обучали дворы, немножко отцы, чуть-чуть деды. Мы же с Михой проводили лето в деревне. К тому времени она была:
а) малонаселённая. И б) маломужицкая. Поэтому в основном нас всему учила бабушка и Таньжа – баба Таня Максимова (не баба – атаман, характеризовали ее некоторые устные источники). Вот чему они нас учили вкратце:
– свистеть в два пальца;
– играть в лапту (тот же бейсбол на сельский манер);
– косить траву и делать копны сена;
– плавить свинец в ложке и потом проделывать дырку для получения грузила на донку;
– ловить соек корытом для стирки белья…
Я же, кроме этого, всегда хотел научиться ездить на лошади. Пусть не верхом, но хоть как дед Куторкин – стоя в телеге, свистя, и, козырно размахивая над головой вожжами. Но на лошадей Миха любил только смотреть. И то – издалека. Он их боялся. А я все-таки выучился.
…По-казенному, по колхозной метрике, если таковая где-то имелась, лошадь звалась Анькой. Впрочем, молва сохранила и полное имя кобылы. Звучало оно гораздо козырнее – Аня, вернись.
Владелицей её была мощная, в то время ещё и не старуха совсем, бабушкина соседка Анна Михайловна. По уличному Нюрка, для иных Чёрная.
Обладательница Ордена Ленина, чёрной, едва ли не синей, косы до калош, бычьего сердца и дивной силищи, она всё время куда-то рвалась. То на целину, то дать в морду председателю.
Мужики, которые не в силах были угнаться за её трактором и показателями, утверждали, что «она в натуре колдунья». Что соответствующими ночами при ясной луне летает в тракторном колесе от КА-700 на шабаш и умеет превращаться в свинью.
На что бабушка замечала:
– Вы-то тоже горазды. В свинью-то…
Всю крутость нрава соседки бабушка списывала на причину чисто женскую, говорила, что она «старая дева».
Эта антитеза до сих пор вывихивает мне мозг. Ведь если старая, то какая же дева? И потом. Как вообще это возможно. Неужели за такую долгую жизнь никто так и не встретился, случайный, тот, который понравился бы или которого придумала?
Говорили, что ее чувака по молодости ошибочно убил красноармеец, занимавшийся созданием колхозов. И она, мол, чего-то там поклялась. Но эта слезоточивая, мимишная история никак не вязалась с ней. Да и речь не об этом.
Однажды (в середине 70-х), когда она уже вернулась из своих странствий окончательно, рассказывают, к её дому подъехала желтая 24-я «Волга» с шашечками. Шустрый, щуплый мужичонка долго выгружал из багажника прямо на траву позвякивающие ящики со спиртным, свертки в бумаге. Чёрная вышла на крыльцо и пробасила:
– Чалый, ты?
– Кто ж ещё, – лыбился разодетый в расклешенные кримпленовые брюки, пиджак и жёлтый чешский галстук тот.
Как выяснилось позже, вместе с этим Чалым она когда-то в буквальном смысле давала стране угля. Она сгребала этот уголь на тракторе, он – был слесарем в автоколонне. Потом поднялся, возглавил её. И вот – явился.
Весь вечер они кутили под старой черёмухой, вспоминали. Она – в цигейковой шубе, подаренной им. Он – галстук долой, в рубахе, расхристанной на груди. Никто толком ничего не знал о том, что у них когда-то было, только Чалый потом проболтался местным, что каждый отпуск следовал за ней по пятам, искал.
И вот – ночь. Мужчина долго курит на воздухе. А вернувшись, нарочно ошибается койкой. Чёрная трактор «Беларусь» переворачивала руками, а его просто взяла за шкирку, за трусы и выкинула в окошко. И шубу тоже.
Впрочем, начальник автоколонны человек был упёртый, бамовский, чумовой. Он еще раз съездил в город за водкой, опоил всех комбайнёров, нарушил уборочную. И через три дня на ЗИЛу, в кузове которого был из тех же комбайнеров подобран вполне себе зафакстроченный оркестр с баяном, балалайкой, пионерским горном и даже тамбурином, приехал снова. Но Анна откровенно послала всех этих жалельщиков из министерства любви.
– Змеища, – шептались в кузове. – Такого мужика приворожила. А теперь изгаляется.
Но и тут не сдался бывший автослесарь. В татарской деревне Лопуховке, что была по соседству, он приобрёл ей пегого жеребёнка женского полу. И назвал его АНЯ, ВЕРНИСЬ. Перевязал бантом из косы дочки одного татарина. Отослал. Затем докончил оставшиеся деньги и укатил в свой угледобывающий край.
