Бабушка велит мне зажечь, висящую в углу на цепочке, лампаду. Там, на полке, дешевые иконы в серебристой фольге. И только две на досках. На левой, ближней к окну, что-то явно не так. Образ представляет изображение Иисуса Христа, который держит лицом к зрителю раскрытую рукописную книгу. Раньше я лазил туда, пытался прочитать, но было «не по-нашему». А теперь страницы в той книге как будто заканчивались, иссякали.
Дед Куторкин пришел к нам с баранками, уселся и давай наливаться чаем.
Бабушка всегда предпочитала цедить из блюдца, сдувая с поверхности легкое дыханье.
Я сказал им о книге и все туда посмотрели, задрав головы, как на страшную птицу.
– А и кончится скоро, – прожевав, подтвердил дед, взял ещё крендель, посмотрел на свет в дырочку, как будто там была линза. – Ничо удивительного. Кино к концу. Две тыщи лет Он дает нам, дуракам, шанс. А мы его с удовольствием профукиваем.
Бабушка закашлялась.
– Ты прям как Фарада.
Перекрестилась:
– Прости мою душу грешную.
– Не Фарада, а Фарадей. Но он тут ни при чем. И потом – я лучше. Во всяком случае, проворней на данный момент… И живее.
– Чеканутый ты. И Бога не боишься.
– Боюсь, – как-то по-детски, честно сказал Куторкин. – Хорохорюсь просто. Дуркую. Но я не один. Мир рушится, а мы выпендриваемся. Нервное это все.
К вечеру мы опять с рюкзаками. Хотя до уютной полянки в тополях под кодовым названием «где Федя зоотехник об бОшку агроному гитару разбил» всего –ничего.
Бабушка научила меня укладывать рюкзак так, чтобы можно было протопать с ним полпланеты. И не устать. Чтобы ничего не впивалось в бока и спину, а всё нужное помещалось. С тех пор мешок на плечах – это сладкое такое волнение перед дорогой. Колебание: может, не ехать? И еще рюкзак, лямки его – это как будто кто-то любимый обнял на пороге, когда ты уходил, перекрестил в спину.
К этому времени бабушка уже смоталась в соседнюю деревню за козой, а по дороге разругалась с ней, бестолочью, вдрызг. Коза строила из себя жертву произвола и потенциального клиента гринписа, всюду ходила за нами, оглашала окрестности так противненько, нудненько, что словила по сусалам, и была заперта в хлев.
В тополях имелся стол, вкопанные скамейки. Мы разбили лагерь. Установили палатку, разнесли два костра. Дед Куторкин, засунутый в тулуп, принес в ведре уже чищенных окуней. И принялся варить уху.
Посерёдке стола керосиновая лампа, а у меня в кармане немного ржавый фонарик с квадратной большой батарейкой.
Они говорили о деревне, которой уже давно не было и больше не будет никогда. О бабушкиной свекрови, хитрой мелкопоместной дворянке, якобы закопавшей в подполе с приходом советской власти несколько кувшинов с золотом. Но свекровь её (а для меня прабабка) была шита отнюдь не лыком, и, скорее всего, про подпол наврала, запутала. Несколько ушлых родственников тыкали мёртвую землю вилами, а кто и оружейным штыком. Находили разбитые черепки и спрессованное прошедшее время. Затем перешли к бабушкиным мытарствам по Ленинградской области, где она была в войну санитаркой. Упомянули местного председателя Дубова, который внешне ну вылитый был Маяковский, а в жизни оказался скотом. Во время той же войны он нарочно прострелили из дробовика себе ногу, и остался тут председателем над бабами. Изгалялся и куражился над ними
А потом все ели уху, отдуваясь от пара.
А потом земля пахла подшивками журналов «Сделай сам», отсыревших на чердаке.
И такая стояла тишина, которую в следующий раз дед Куторкин предполагал услышать разве только в гробу.
Ещё немного пообщавшись, мы спустимся к самому озеру, стынью понесет от воды. Наша с дедом льдина будет чинно припаркована в кустах на другом берегу. Бабушка посветит, а я за веревку буду по очереди вытаскивать экраны или как они их звали «телевизоры», такие сетки – метр на метр, палка снизу с железными болтами (вместо груза), палка сверху без всего (то поплавок). Удивленные караси бьются и трепыхаются в ячейках, некоторые даже чавкают. Руки мои дрожат, сердце колотится и пара штук (как водится, самых больших) выскакивают и, танцуя по мерзлым прошлогодним листьям, плюхаются обратно в талое озеро. Но досады нет. Есть ощущение зыбкого сна.
Где-то вдалеке небо прошьёт метеор.
А к утру в варежки и шарфы туман укутает деревню. У заброшенной избы затрещат кусты бузины, и дед Куторкин подскочит, всполошится.
– Эй, не видал моих лошадей?! – скажет громко, но, впрочем, осторожно.
Ему не ответят. Треск приблизится. Дед сунет руку во внутренний карман тулупа, будто ухватится за сердце, на самом же деле даст кому-то понять, что там у него не иначе как маузер или наган.
Но кому? Туман войлочный.
Движенье в кустах прекратится, а дед ломанется туда в обход.
– Майор, – закричит он, – слышь, майор, без моей команды не стрелять. С лощины заходи, окружай!
Я подпрыгну на скамейке, бабушка затушит лампу и улыбнется.
Будет слышно, как дед словно порвет грубую бумагу, это он рухнет в лужу, из которой морозец выкачал почти всю воду и превратил в лед. Минут через пять он вернется возбужденный, с ярым блеском в глазах и жижей на сапоге:
