– Том! – Льюис от всей души стукает меня по плечу, а я лишь звонко хохочу, развеселенный её реакцией.
– Да я просто написал ему, что соскучился по тебе и уехал проведать, – сжатый кулак, приготовившейся к удару, застывает над моим плечом и мне удается избежать новой волны гнева чертовки. Услышав искренность в моем голосе о том, как сильно я скучал по ней, маленький кулачок Майи разжимается, и она бережно кладет ладошку мне на щеку.
– У вас с отцом всё хорошо?
Вместо ответа я улыбаюсь и спустя несколько секунд добавляю:
– Это не худшие каникулы, которые у меня были.
– Интересный способ перефразировать фразу «я хорошо провел время с отцом». – Она знает, что права, но ей хватает сил сдержать свой порыв и не вопит на всю спальню: «я же говорили!». Благородная Майя Льюис, заботящаяся о чувствах одинокого мальчишки! – Ты вернешься к нему? – тоска, сквозящая в голосе Майи, полосует мне сердце. Я бы хотел остаться, но Льюис мне не позволит.
– Должен… – печаль вытесняется неподдельным счастьем и Майя смотрит на меня новым, незнакомым взглядом полного восхищения.
– У меня для тебя кое-что есть, – подбираю с пола джинсы и достаю из переднего кармана бархатную коробочку квадратной формы. Ложусь обратно, трепетно прижимая драгоценный подарок к груди, и кладу перед Майей на постель. И только эта коробочка разделяет нас. Надеюсь, Льюис не разочаруются, когда откроет и поймет, что это не предложение руки и сердца. Думаю, мы оба еще к этому не готовы.
Дрожащими пальчиками Майя открывает бархатную коробочку и перекладывает на ладонь золотой кулон с подвеской в форме бесконечности.
– Том?
– Рождественский подарок.
– Почему именно знак бесконечности? – Майя знает ответ, но ей хочется услышать его от меня.
– Моя любовь к тебе будет длиться… бесконечно. Скорее всего я обязательно накосячу, снова причиню тебе боль, но никто и никогда не будет любить тебя сильнее, чем я. Бесконечно, – прижимаюсь к губам Майи, чувствуя солоноватый привкус. Она плачет и почему-то для меня эта самая бесценная реакция. Большим пальцем стирают её хрустальные слезки и забираю из рук кулон. Надеваю на тонкую шейку и застёгиваю карабинчик. Майя с трепетом прикладывает ладошку к символу моей бесконечной любви.
– Ты будешь не против если твой рождественский подарок я преподнесу тебе позже?
Бережно прижимаю ладонь к ее личику и зажимаю мочку уха между пальцами, любуясь самой прекрасной девушкой. И полностью моей.
– Можешь вообще ничего мне не дарить. Всё, что мне нужно у меня и так уже есть.
– Почему ты всегда переодеваешься в моей машине? – Хард бросает мимолетные взгляды, успевая и за дорогой следить и наслаждаться оголенными участками моего тела, пока я швыряюсь в рюкзаке в поисках компактно свернутого платья.
Потому что я привыкла, когда ты на меня смотришь и мне это нравится!
– Можно подумать тебе это не нравится, – запыхавшись и бесясь от раздражающих прядей волос, которые назойливо лезут в глаза, заслоняя взор, резко выпрямляюсь, победно держа в руках свое платьице цвета спелой вишни, усыпанного рисунками мелких цветов. Хард стонет от бессилия и раздражения, не имея возможности поставить меня на место. Он прекрасно понимает, что я абсолютно права. Британцу нравится всё, что так или иначе касается меня. Я могу раздражать его и бесить, выводить из себя и подыгрывать, позволяя ему думать, что осталась еще видимость его контроля надо мной, но кареглазый похабщик обречен. Он окончательно влип, погрязнув в своей влюбленности как в трясине.
– Ненавижу тебя! – бросает эту ничего не значащую фразу и двигает челюстями от негодования, усердно стараясь не подавать виду, сохраняя свою невозмутимость. Я расплываюсь в улыбочке и надеваю свое платье, поправляя растрепавшиеся волосы, которые так и лезут на глаза.
– Боже мой! – вскрикиваю и широко распахнутыми глазами гляжу на Харда, который бледнеет от страха. – Кажется, я забыла надеть трусики!
– Что блять? – Томас резко дает по тормозам, и машина встает на дороге как вкопанная. К счастью брюнета за нами никто не едет, в противном случае автомобиль британца отменно насадили бы сзади. Мужчины не отличаются внимательностью и их память относительно коротка, когда дело касается любимой девушки, которая возможно будет разгуливать по университету без нижнего белья. А на зимних каникулах кареглазый черт вообще разучился пользовать мозгами по назначению. Не то чтобы он и раньше утруждал их работой, но в период заслуженного отдыха он активно пользовался совсем другим инструментом, не отвечающий за мыслительный процесс. «Но отвечающий за частоту твоих стонов и громкость криков, девочка» – заливаюсь краской, вспоминаю похабную фразочку Томаса, когда я обвинила его в том, что он не утруждается даже подумать, прежде чем что-то ляпнуть.
Хард лихорадочно соображает, обдумывая услышанное. Его не смущает тот факт, что несколько минут назад я сидела рядом с ним в белье и искала платье, и моя задница удобно сидела на кресле в черных трусиках. Этого Томас не помнил. Прямо сейчас его волнует то, что я вовсе забыла их надеть!
