Лоренц подкрался к дому, прячась за высокими сугробами, обошел дом кругом, сзади взобрался на чердак, это было легко, потому что дом стоял на склоне, и сзади крыша почти касалась земли. Он знал, где снаружи открывается люк на чердак, стоило только сгрести снег в сторону, и тогда он влез туда. Взял там ружье и разом очутился в кухне.
— А ну беги давай отсюда! — скомандовал он. — Как следует целиться мне незачем, у меня дробь.
На сей раз бургомистр не решился на него заорать. На сей раз нет. Возможно, из-за дроби. Мария выбралась из угла и встала за спиной сына. Она положила руки на плечи Лоренца.
Лоренц поднял ружье к щеке. Это, говорит, дробь два нуля.
Моя тетя Катэ объяснила мне, что это хуже всего, если тебя убивают дробью. Она разбиралась в ружьях — не так хорошо, как Генрих, и уж тем более не так хорошо, как Лоренц, но понимала разницу между дробью и пулей и видела эту разницу на косулях, причем не раз.
— Считаю до трех, — сказала Мария. — На счете три мой сын выстрелит.
— С этого момента считается тяжкое преступление, — объявил бургомистр.
В это мгновение в кухню ввалились Катарина, Генрих и Вальтер. Тетя Катэ рассказывала мне, что застала последние слова бургомистра. Она тут же разревелась, потому что думала: теперь все пропало.
Бургомистр буквально слово в слово произнес:
— Теперь все пропало.
— Идите ко мне! — приказала Мария. — Встаньте рядом со мной! Все будет хорошо. Ничего не пропало.
— А как насчет тех чистосердечных даров, что я принес? — спросил бургомистр. — С ними-то что делать? Снова унести?
— Раз, — начала счет Мария.
— Забери их назад! — всхлипнула Катарина. — Не надо их нам. Забери их, пожалуйста, назад! Нам ни от кого ничего не надо. Лишь бы оставили нас в покое. Мы же никому ничего не сделали.
На столе лежал рюкзак, уже раскрытый, оттуда торчала палка колбасы, виднелись две ковриги хлеба и льняной мешок крупы. Как будто тут уже побывал святой Николай с дарами.
— Чем же вы жить собираетесь? — спросил бургомистр. — Снег жрать станете? С него сыт не будешь.
— Два, — сказала Мария.
Маленький Вальтер нетерпеливо выкрикнул:
— Но я хочу колбасы! Хотя бы колбасы. Я есть хочу.
— Достань ее! — распорядился Лоренц.
— Я боюсь, — робел Вальтер.
— Вытащи ты! — сказала Мария Генриху.
Генрих вытянул колбасу из рюкзака, посмотрел на бургомистра и пожал плечами. Бургомистр сделал милостивый жест.
— И остальное, что там есть, тоже достань! — приказала Мария. — Все доставай!
Извлекая одно за другим, Генрих всякий раз оглядывался на бургомистра, и тот согласно кивал.
— Да забирайте спокойно все, — сказал он. — Я же вам принес. Хлеб, колбасу, макаронная засыпка там есть для супа, а внизу еще сыр и сало, все вам. Молоко-то у вас свое. И благодарить не надо. Все от чистого сердца. Что тебе подарили, то уже не придется красть.
И он засобирался уходить. Очень медленно. Неторопливо обувался. Для этого уселся прямо на пол. Даже песню напевать принялся: «Мария сквозь терновник шла колючий».
— Давай поторапливайся! — сказала Мария.
— Что, неужто скажешь «три!» только потому, что мне трудно управиться с ботинками? — спросил он, подняв к ней голову. — А ты, юноша, пристрелишь заместителя кайзера только потому, что ему трудно управиться с ботинками?
На Лоренца он даже не взглянул. И уже начал понемногу приходить в себя, обретая прежнюю силу. Но далеко не всю. Для этого ему понадобится еще много дней. Но к Лоренцу он отныне проникся уважением на всю оставшуюся жизнь. И с удовольствием упек бы его за решетку.
Когда бургомистр наконец оказался на улице и даже скрылся у них из виду, Мария пошатнулась, и ей даже пришлось ухватиться за спинку стула; Катарина бросилась к ней, чтобы поддержать.
— Дай-ка мне попить, и все пройдет, — сказала Мария.
Но Катарина видела, что ей нехорошо, и Генрих помог ей отвести мать в спальню. И она там лежала и проспала до самого вечера.
У Марии часто кружилась голова. Ничего особенного это не значило. Иногда она даже падала. Однажды упала в церкви. Женщины держались от нее подальше. Вокруг нее образовалась пустота, и при падении она ударилась лбом о церковную скамью.
Вальтеру тоже иногда становилось плохо. Он так любил маму, что чувствовал себя плохо с ней заодно. Он просто никогда не надевал носки, так и шлепал по полу холодными босыми ногами и шмыгал сопливым носом. Лоренц отчаялся приучить его заправлять рубашку в штаны спереди и сзади, а в холод не бегать босиком.
— Нам ни в коем случае нельзя болеть! — говорил он.
Он уже и Катарину призывал к ответу, потому что это, вообще-то, была ее обязанность — смотреть за малышом. Но она ему только и сказала, чтоб не волновался, это не его забота. Он не отец.
Мария была беременна. В животе у нее росла моя мать.
