Когда Мария была беременна моей матерью, она часто обращалась к святым. Она в это время много молилась, судя по воспоминаниям моей тети Катэ. Молилась по большей части Божьей Матери, тем более что Божья Мать была ее святая заступница. Матери с матерью было о чем поговорить. Про святого Лоренца она узнала с опозданием, и он казался ей зловещей личностью: его поджаривали на решетке, а он лишь смеялся над своими палачами. Если бы она знала эту историю раньше, она нарекла бы своего сына другим именем. Про святого Генриха и святого Вальтера она никогда не слышала. Моя тетя Катэ говорила, что ее мать не очень-то корила себя за это. А если и корила, то лишь изредка. По большей же части все, что было связано с религией, затрагивало ее мало.
— Катэ, — сказала я (думаю, что начиная с ее семидесятого года жизни я уже больше не называла ее тетей, а звала просто по имени), — Катэ.
— Что?
— Хочу тебя кое о чем спросить.
— О чем?
— Но ты только не сердись.
— Ну чего ты мнешься! Спрашивай!
— А ты на сто процентов точно знаешь, что моя мама родилась от вашего отца?
— На этот вопрос тебе следовало бы ответить хорошей оплеухой! — Таков был ответ.
— Хорошо, — сказала я. — Сейчас я услышала то, что и должна была услышать. А теперь я спрошу тебя еще раз о том же самом: была ли моя мама твоей стопроцентной сестрой?
— Стопроцентно! — сказала тетя Катэ. — Ты стопроцентно одна из нашего «багажа».
Да, да, продолжала она говорить, уж она знает, что там творится в моей дурной голове. Что, мол, наша мама потому стала вдруг такой богомольной, что у нее была нечистая совесть.
— Ведь именно так ты думаешь?
— Да, приблизительно так.
— Но это полная чушь!
— А с тем рыжеволосым немцем из Ганновера у нее ничего не было?
— Нет.
— Откуда ты можешь знать?
— Да вот как раз и знаю. И точка.
Когда-то давно, когда Мария и ее сестра были еще школьницами, Мария рассказала сестре о своей мечте: когда-нибудь она переживет большую любовь, такую сильную, что оторвет ее от земли. А без такой большой любви жизнь женщины, мол, ничего не стоит. Сестра же Марии смотрела на дело несколько прагматичнее. Мужчина, дескать, должен предложить женщине хорошую жизнь, сказала тогда эта юная особа, а большего, мол, женщина не может ждать от мужчины. А под хорошей жизнью она понимала жизнь, лучшую, чем была у нее до этого. Ну это уж очень скромно, ответила на это Мария. Когда ей было семнадцать, к ней посватался Йозеф. И она была довольна этим мужем, он улучшил ее жизнь. Не экономически. Он был даже беднее, чем Мария в своем родительском доме. Экономически Йозеф был для нее понижением уровня. Но он придавал другую ценность человеку. Хотя он никогда об этом не говорил, да он и не смог бы, не был он красноречив и не имел в запасе столько слов, но по всему, каким он был и как себя держал, становилось понятно, что человек не измеряется только тем, что бренчит у него в карманах. И в этом аспекте он улучшил жизнь Марии. Правда, это был довольно странный аспект, сказала ей на это сестра. С такого аспекта сыт не будешь. Нет, не будешь, согласилась Мария.
Кроме того, она любила Йозефа и была до него охоча, но если бы он не вернулся с войны, она подалась бы к Георгу в Ганновер. Хоть пешком, если понадобится. Ну вот таким она была человеком и никаким другим! В ее доме не висело по углам ни одной паутинки, ни одного клубка пыли не свалялось под кроватью, не было ничего жирного и липкого, никаких вонючих носков, никаких пропотелых рубашек. Она завела самый большой порядок, какой только можно было помыслить.
На Рождество 1914 года Йозеф еще раз приехал домой, последний раз в ту войну. Внезапно. В деревне были солдаты, которые еще ни разу не получили побывку. И их жены были в отчаянии. Одна вообще не получила от своего мужа никакой весточки, ни одной. И даже не знала, живой ли он. Были солдаты, которые и за четыре года не заслужили отпуска, они ушли воевать за кайзера и монархию, а когда вернулись домой, кайзер был уже мертв, а монархия упразднена. А Йозеф получил уже второй отпуск за полгода. В целом считалось, что Йозеф и на войне как-то устроился со своими делишками. Но никто не мог бы сказать, что это могли быть за делишки такие, позволившие беднейшему крестьянину беднейшей деревушки во всей монархии обратить себе на пользу гигантскую военную машину кайзера.
Почтовый адъюнкт притопал по снегу, вызвал Марию и помахал ей письмом. Официальным сообщением жене солдата. Точнее говоря, это было не письмо, письмо бы он никогда не прочитал, заверил ее адъюнкт, этого ему не позволили бы приличия и долг, а эта бумага поступила открытой, без конверта. Йозефу, мол, по жеребьевке выпал отпуск на родину. Так и было написано. Напечатано на машинке. И закреплено печатью.
— Они что, разыгрывают это как в лотерее? — спросила Мария.
— Я тоже впервые слышу про такое, — сказал адъюнкт, запыхавшийся от подъема в гору, но счастливый. — Всегда узнаешь что-то новое. Как говорится. Но хорошие новости усваиваются быстро. Разве не так?
Мария все еще не могла поверить:
— Значит, чисто случайно?
— Так точно.
