В том декабре Мария каждое воскресенье спускалась с детьми в деревню, в церковь, по бокам дорожки в ту зиму возвышались сугробы высотой в два метра, а температура по многу дней держалась на минус десяти градусов, а в промежутках между морозами обрушивались бури теплого сухого ветра с гор — так называемого фёна, который разогревал воздух до двадцати градусов. Потом за одну ночь заново водворялся холод, а снегопады были такими густыми, что кучер с облучка порой не видел ушей лошади. С крыш сараев свисали такие сосульки, что могли бы сойти за мечи горных великанов. Лошадь день и ночь волочила за собой по дорогам плужный снегоочиститель, а старики, уже непригодные к военной службе, разгребали снег лопатами, колокольчики на лошадиной упряжи были слышны день и ночь, и однажды — все были уже в церкви, изо ртов шел пар, из кадильницы в руках Вальтера шел дым, с недавних пор он сделался служкой, со слезами вымолил себе право быть служкой, на коленях стоял перед девой Марией, как учил школьников священник, в церкви все были в своей лучшей одежде, женщины и девочки слева, мужчины и мальчики справа, — и тут у Марии распустился узел волос на затылке, она сняла шаль и пыталась снова подобрать и заколоть волосы. Но то, что обычно удавалось ей играючи, теперь никак не получалось. Хоть плачь. Все женщины повернулись в ее сторону. Потому что она не сдержала жалобный стон. Он был душераздирающий. Лоренц, Генрих и Катарина втянули головы в плечи.
Весь «багаж» стоял на коленях позади последней скамьи. На женской половине. Все тесной кучкой, рядышком. Еще когда и Йозеф был здесь, они все стояли и сидели в заднем ряду на женской половине, между ними и остальными деревенскими всегда оставались пустыми два-три ряда скамей. Большинство мужчин во время богослужения выходили во двор церкви, толковали о политике, курили, жевали табак и сплевывали, так что весь снег был в коричневых пятнах. К пресуществлению Святых Даров они возвращались внутрь, становились на колени рядом с сыновьями, размазывали по лицу крестик миропомазания и делали смущенную мину, как будто их застигли за чем-то постыдным. Йозеф не участвовал в дискуссиях снаружи, он оставался с семьей, всегда в церкви оставался со своими. Он не верил в небо и уж тем более в католическую церковь, духовенство считал лишними, бесполезными людьми, в святых тоже не верил, в них верила его жена, Мария-то как раз верила скорее в святых, чем в Господа Бога, который пребывал слишком далеко и сам ничего не пережил, а у святых по крайней мере были жизненные истории. Святую Катарину, например, двенадцать дней подвергали бичеванию, ее мучители не давали ей есть, но она выжила, потому что ночами к ней приходил ангел, он врачевал ее раны и приносил ей молоко и хлеб. Йозеф стоял во время литургии, опустив руки и сцепив перед собой ладони, и давал своим мыслям свободный ход. И во время пресуществления оставался на ногах. Господи, я недостоин, чтобы Ты входил под мой кров, но скажи только одно слово — и душа моя исцелится. Когда начиналась проповедь, он садился, но по нему не было видно, слушает он или нет. Галстук он не повязывал никогда. Белая рубашка — и всё. Другие носили клетчатые рубашки что в будни, что в праздники, но по праздникам строго в галстуке.
Почему мои люди всегда намеренно обособлялись? Почему? Почему они оставались на самом отшибе долины, да еще и на задах? Если они не хотели иметь никакого дела с остальными, почему тогда вообще оставались там? Ведь сестра Марии и муж сестры не раз заводили с ней разговор о том, чтобы переехать в Брегенц, построить там большой дом, организовать общее дело, в котором зять Марии отвечал бы за торговлю, а Йозеф за деньги, за финансовые службы и за махинации, необходимые в деле, за бухгалтерию. У Лоренца, такого ловкого в счете, было бы хорошее будущее, будущее в семье, рядом с отцом, а потом и на месте отца. Зять не был на войне, без него дома не могли обойтись. Он и по гражданской части был важным человеком. И располагал необходимым для этого удостоверением. И они не были плохими людьми, сестра и зять, как раз наоборот. Это и сам Йозеф не мог не признать. Зять отличался разговорчивостью, ну и что такого, по сравнению с Йозефом все говорили слишком много. Зять был удачливый и порядочный человек. Йозеф это признавал.
Хотя в целом он придерживался того мнения, что удачливость и порядочность — это две вещи несовместные.
