— Раз уж смерть случайна, пусть и отпуск выпадает по жребию?
— А меня что, должна мучить совесть, что я не на войне? — спросил адъюнкт.
— Вот уж точно нет, — сказала Мария. И после этого, преодолев стыд, добавила: — А можно попросить тебя об одном одолжении? — и отвернулась, чтобы не видеть, как кровь бросилась в лицо адъюнкту. — Хочешь зайти на минутку?
Она и не знала, что бы такое ему предложить. Потому что у нее ничего не было. Совсем ничего. С тех пор как бургомистр больше не приносил своих даров, запасов никаких не оставалось. Раз в неделю она посылала Генриха или Катарину в деревню, чтобы купить хлеба. Немного денег у нее еще оставалось. Случалось, что продавщица из лавки, Эльза, совала Катарине в рюкзак вторую ковригу хлеба. Над кухонным столом свисала на веревке с потолка шкурка от того сала, которое бургомистр оставил в последний раз. Об эту шкурку дети натирали корочку своего хлеба. Хотя бы ради вкуса.
Адъюнкт расслабил свой галстук и расстегнул воротник. В кухне было тепло. Дров на топливо было достаточно. Уж лучше голодно, чем холодно. Такой девиз был у «багажа», и этот девиз дожил и до меня.
— Пообещай мне, что никому не скажешь?
— Обещаю тебе, — ответил почтовый адъюнкт.
— Я отваживаюсь так говорить с тобой, — сказала она, взяла его руку и крепко ее сжала, — потому что считаю тебя порядочным мужчиной.
— Спасибо, — сказал адъюнкт. — Но есть наверняка и другие, не хуже меня.
— Нет, других нет.
— Тогда еще раз спасибо.
— Ты наверняка думаешь, что я это сейчас говорю лишь потому, что чего-то хочу от тебя.
— Нет, я так не думаю, — сказал адъюнкт.
— Я прошу у тебя милостыню.
Он все еще не понимал.
— Больше у меня ничего нет.
Все еще нет.
— Больше нечего есть.
Он все еще не понимал.
— Детям и мне — нам нечего есть, — сказала она, подавляя свое нетерпение. — У коров есть сено, у козы тоже. У нас же ничего нет. Собака добывает себе прокорм сама, не знаю, откуда, кошка тоже. У нас есть только молоко. И когда Йозеф на Рождество придет с войны, нам нечем будет его…
— Для меня это честь, — торопливо перебил ее адъюнкт. Это было благородно с его стороны. Он избавил ее от необходимости еще подробнее описывать положение дел.
На сей раз Йозеф пробыл всего два дня. А если точно по часам, то всего сутки с половиной. Он был изможденный, какой-то другой, чужой, маленький, робкий, усталый, худой, почти не говорил, к жене не ложился, не замечал, что она беременна. А она тоже не сказала. Она была на втором месяце. Он никого не хотел видеть, кроме семьи, так он сказал. Яркий свет причинял ему боль. Разве что свечкой подсветить, так-то будет лучше. Вопреки своим привычкам не стал тщательно мыться. Все казалось ему лишним и избыточным. Дорога домой, по его словам, была долгой, но добрался он хорошо. Ехал поездом. А больше ничего и не говорил. Дети держались от него на отдалении. Когда он снова уехал, казалось, что его тут и не было. Остались разве что отпечатки в снегу от его грубых солдатских сапог. Мария теперь с трудом могла припомнить, каким ее муж был до войны. Это казалось ей плохим знаком.
Но в сочельник, вечером 24-го, у них на столе было жаркое. Свиное жаркое. А к нему картофель и квашеная капуста. И бутылка вина. И сушеные груши. Все от адъюнкта. Мария благодарила его со слезами. Они потекли у нее, как у артистки на сцене. Как по команде. Об этом она когда-то читала. И это выражение запомнила. Как по команде. Они с сестрой подростками упражнялись в этом. И у сестры никогда не получалось. А у Марии получалось. У сестры все кончалось судорожным смехом. Мария припомнила это, когда адъюнкт явился с санками, которые тянул за собой на веревке через плечо. Санки были нагружены мешочками, полными добра. Сверху это добро было накрыто холстиной, чтобы никто не видел, что там. Она подала ему руку и долго не отнимала ее, твердо глядя ему в глаза и отдав слезам приказ течь, и они потекли. Тут и глаза доброго человека увлажнились слезами. Лучшей благодарности для него и быть не могло. Слезы Марии были самым лучшим рождественским подарком.
Йозеф и на этот раз привез денег, он отдал их Марии и велел их сберечь. Она сшила для каждого в семье по льняному мешочку и распределила по ним деньги, отцу досталось больше всего, а детям по возрасту. Для себя она ничего не хотела. Эти мешочки она положила под рождественскую елку. Ее срубил в лесу Генрих. Верхушка упиралась в потолок. На ветках висели фигурки, вырезанные из бумаги, которые дети с Марией вечерами раскрашивали цветными карандашами. Карандаши Катарина одолжила у школьной подруги. У нее самой был только синий карандаш. Зажгли шесть свечей — по одной на каждого члена семьи.
— Красиво, — сказал Йозеф. — Очень красиво. У нас тоже поставили елку. Почти такую же красивую.
Мария не расспрашивала.
Когда Йозеф снова уехал, Мария спрятала мешочки с деньгами под доской пола. А сверху на нее поставила елку.
И еще одно, важное! Она испекла сладкий пирог для святого вечера, ведь адъюнкт привез и сахар, и муку. И немного дрожжей с рождественским приветом от своей матери. И горстку изюма. И сливочное масло.
