Теперь он видел ее именно в этой ипостаси, удивляясь как сразу не распознал в ней принадлежности к Хранителям. Может от того, что Дея и сама отрицала в себе эту принадлежность, а может от того, что подсознательно ждал такую как она? Ждал, что, наконец, появиться человек, способный разделить с ним его мысли и стремления. И конечно он не предполагал, что этот человек окажется одним из Хранителей, одним из этих недалёких, надменных, избалованных общественной любовью слуг Багорта. Но Дея была не такой как они, во многом благодаря самому Владу, ведь это он отправил ее расти вдали от дома.
Чем бы ни занимался Влад, куда бы ни шел и с кем бы ни пытался придаваться бестолковым утехам, надолго забыться ему не удавалось, беспросветная одержимость Деей, сводила его с ума. Он изнемогал, раскаляясь в раздражении от того, что потерял контроль над собой, что не может отдаваться работе как прежде, что она больше не волнует его, не возбуждает интерес.
Он был человеком мысли! Той мысли, что выходит за пределы всего объяснимого, смелой, созидающей, грандиозной! А теперь? Он заставлял себя думать о магии, о книгах, об опытах и экспериментах, отгоняя Деин мираж, как жужжащую мух, неутомимо и назойливо кружащую в его голове. Прежняя пустота его души, словно губка вобрала в себя всю ее яркую, звонкую прелесть. А то, что раньше лишало его сна, заставляя просиживать в мастерской до рассвета, вспоминать о еде только на вторые сутки, теперь было всего лишь способом отгородиться от нее, обмануть самого себя, убедить, что все, что окружало его до ее возникновения, по-прежнему составляет костяк его жизни. Но обман этот был грубым и неумелым, Влад чувствовал, что она украла у него его самого, что он впервые в жизни оказался, зависим от другого человека. Он не был к этому готов, он не знал, что с этим делать и как можно проживать день за днем прежнюю жизнь, которая уже давно изменилась, которая ему уже и не принадлежала вовсе.
Родмила приходила к Владу всего раз, он был нарочно холоден с ней, не видя больше возможности обещать ей то немногое, что давал прежде. Смотреть, как уходит из его жизни Родмила, было болезненно. Да она не понимала и не принимала многого во нем и все же была рядом эти долгие три года, став как он теперь понимал, не просто его тихой тенью, но и другом. Влад успел привыкнуть к ее ненавязчивости, нетребовательности и даже к немым укорам, когда он делал нечто такое, что по мнению его добродетельной подруги, было недостойного «великого ума». Влад тихонечко посмеивался над ней в такие моменты, а иногда и специально злил, провоцируя на недостойное поведение. Потеря Родмилы, была равносильна потери Пса, и если бы Влад не выходил своего питомца, то остался бы совсем один в этой камере абсурда, где подмены ценностей происходили столь стремительно, что он не успевал даже осознавать их.
Так неделя за неделей он терял все, что когда-то составляло его жизнь — интерес к работе, любовниц, сон. А Дею так и не получил. Решив выждать некоторое время, он приобрел лишь неуверенность, прыщавую, юношескую неуверенность в себе самом. Он не знал, как подступиться к ней, что сказать, как смотреть, чем заинтриговать. Казалось, кто-то обстругал всезнающего Влада, сметая флер уверенности, как сметает цирюльник первую растительность на еще молодом, безбородом лице. Он был девственно гол в своем непонимании ситуации, он был безоружен перед ней.
Иной раз на него находило прозрение, и тогда здравый смысл подсказывал, что нужно просто быть самим собой, ведь именно так он однажды уже сумел ее заинтересовать. Но загвоздка была в том, что эти прозрения случались с ним все реже и реже, напоминая перегорающей кристалл, конвульсивно подрагивающий от нехватки энергии.
На смену осознанной действенности, пришел хаос, апатия, нерешительность, тяжелая одуряющая ломка. Иногда Владу казалось, что он тонет, неуклюже пытается барахтаться, но движения занимают непомерно много сил и он все глубже и глубже погружается в воды собственного бессилия, увязая в страхах и отчаянии.
Сколько ему потребовалось бы времени, чтобы победить нерешительность, неизвестно. Неясно так же, мог ли он возненавидеть Дею за то, что она отняла у него самое дорогое, самое сокровенное, то, что собственно и делало его тем, кем он был — интерес к магии и наукам. Дойти до крайней точки невозврата, ему помешала беда.
Когда листва в окрестностях Мрамгора уже претерпевала сезонные изменения, сменяя окрас с изумрудного на охристо-коралловый, а Синий лес, поражал всеми оттенками сиреневого, случилось то, чего Влад ждал и опасался больше всего.
