— Расскажите мне, каково это, работать с таким гением, как Илья Михайлович Гулбаков? — поинтересовалась Мария Сергеевна.
Виолетта несколько секунд помолчала, словно обдумывала ответ, после чего ответила:
— Не без интереса, скажем так.
Недовольный взгляд Виолетты заставил Марию Сергеевну отказаться от последующих расспросов. Дальше разговор оборвался. Погоду обсуждать смысла не было, а потому единственным продолжением беседы им обеим виделось благородное молчание.
Когда в мастерской остались только Илья Михайлович и Егор, художник подошел к парню и показал пальцем на чистый холст.
— Итак, Егор, я объясню тебе весь концепт картины. Конечно, я сам до конца так и не продумал его и во многом буду переиначивать на ходу, но каркас, так сказать, в принципе готов. Ты можешь расслабиться, я не такой жуткий, как могло тебе показаться.
Парень как-то непонятно улыбнулся. Что он хотел показать этой нервозной улыбкой, оставалось тайной и для него самого. Гулбаков сделал вывод, что можно продолжать.
— Я собираюсь изобразить тебя на картине в полуобнаженном виде. Мне дано видеть великие таланты в людях неизвестных, но подающих большие надежды. Поверь мне, мой дорогой, ты точно достоин быть знаменитым! Не переживай, в процессе нашей с тобой работы тебе будет максимально комфортно. Виолетта сделает тебе чаю.
— Простите, но я не хочу чаю, — ответил Егор.
— Нет, нет, нет, нет! — Гулбаков покраснел и насупился. — Ты точно должен выпить чаю, малыш! Не вздумай отказываться, это неприлично!
Испугавшись гневливого вида Ильи Михайловича, Егор отступился. Лучше делать, что скажет этот полоумный, чем потом искать дешевые оправдания для матери. Виолетта в этот момент вошла в мастерскую, держа в руках резной серебряный поднос, на котором стояла одна большая фарфоровая чашка, до краев наполненная обжигающим напитком. Поставив поднос на маленький столик, стоявший около Егора, Виолетта взяла чашку и протянула парню.
Слегка отхлебнув из чашки, Егор поморщился и вопросительно посмотрел на Виолетту. Та ласково произнесла:
— О, это такой сорт, милый. Когда распробуешь, непременно потребуешь еще.
Ну что ж, по крайней мере, можно будет поскорее выбраться из этого гадюшника. Пока Егор через силу опустошал чашку, Виолетта подошла к Гулбакову, готовившему карандаши для оформления наброска, и шепнула ему на ухо:
— Через десять минут можешь приступать. Все готово.
Слава Богу, что Егор не заметил в этот момент довольной улыбки, растянувшейся у Ильи Михайловича до ушей. Отпустив Виолетту, которую перекосило от недовольства, последний еще раз проверил каждый карандаш, разложил их по длине и толщине, посмотрел на холст и решил, что в помещении не хватает света. Но света не солнечного, а искусственного. От солнечного света Гулбаков готов был забиться в самый темный угол и шипеть, словно кошка с конъюнктивитом. Только искусственный, только холодный белый свет, исходивший от восьми разбросанных по стенам абажурных светильников доставлял привередливому творцу то наслаждение, что позволяло ему работать без отвлечения на всякие раздражители.
Допив чай, Егор еще несколько минут приходил в себя после такой своеобразной пытки. А еще через некоторое время ему вдруг стало гораздо лучше. Сердцебиение замедлилось, легкие больше не изнывали от боли, чувство удушья и тошноты мигом отпустило. Похоже, подручная Гулбакова не обманула. Чай и вправду неплох. Но почему-то стало как-то туманно в мыслях. Откуда-то вошла темнота — слащавая, нерешительная. Ее не видно, но она здесь, она отуманила светильники; в воздухе что-то сгустилось — это она. Снова холодно. Егор с трудом встал; перед ним проплыло нечеловечье лицо. Едва упал, но Гулбаков успел удержать его.
— Тише, мой мальчик, не вставай. Лучше сними свою кофту, посмотрим, чего ты стоишь. Хорошо?
— Хорошо… — Егор ответил как бы машинально, мысли спутались.
