С усилием стянув с себя мешкоподобную кофту, Егор устало опустил руки. Перед Гулбаковым предстало обнаженное тело парня. Господи, какой же кайф для художника видеть такое воочию! Белая, словно из арктического снега кожа, чистейшая, без изъянов, крапинок или прыщей. Стройные, не пересыщенные жиром руки с выделяющимися бугорками мышц, уходившие к идеальным ключицам, будто вырезанным из мрамора самим Бернини. Торс со свойственным ему подростковым рельефом плавно опускался и поднимался следом за отдыхавшими легкими. Но наибольшее удовольствие Илья Михайлович получил, когда обратил внимание на вены Егора. Выпуклые голубенькие ручейки с кровью, струившиеся от пальцев через руки до ключиц и обвивавшиеся вокруг шеи и груди зажгли бледный пожар в глазах Гулбакова. Питон, гипнотизирующий своего бедного агнца перед тем, как его поглотить — наверное, именно так можно описать сцену, развернувшуюся в мастерской. Манящее, сладостное чувство, невыразимое вербально, утягивающее свою счастливую жертву в наркотический омут беспамятства, виртуозно играющее с мыслями и щекочущее хиленькие струны из сотен и сотен податливых нервов обуяло, подчинило художника — он в плену творческого безумия, он получил лучший из лучших материалов, чистый и непорочный. Нужно лишь правильно им воспользоваться, а дальше дело гения все устроит согласно плану. Какому плану? Ну…у каждого гения план свой, неподражаемый, суть которого, все заморочки понятны только гению, его родившему и затем воплотившему в материи. Нам, созданиям со скверными умишками не дано глядеть с гением на его творение и думать в том же ключе, что и он. К счастью, разумеется…
Вот так как-то, заглядевшись на бело-голубое великолепие, Илья Михайлович потерял счет времени. Наблюдавшая за картиной через едва приоткрытую дверь Виолетта справедливо подметила, что подобной вдохновенной оторопи у шефа еще никогда не возникало. Видимо, оно самое. Значит, работа пойдет быстро. Нет, помчится стремглав.
И верно, отойдя от потрясения, Гулбаков возбужденно принялся за набросок. Через каждые полсекунды бросая пылающий взгляд на Егора, а затем переводя его на бумагу, и так по кругу, Гулбаков мастерски орудовал карандашом, прорисовывая самые мелки детали, проводил вены по точно такому же витиеватому пути, какой они проделывали на теле натурщика, который застыл в той позе, что принял после предотвращенного падения.
Проработав над наброском с лишком полчаса, может больше, Гулбаков остановился. Отложил карандаш и стал смотреть. Оценивал, сравнивал. Морщился от недовольства и по-детски радовался удачным моментам. И все же решил переделать набросок. Больше минусов, чем плюсов. Так бывает, ничего страшного, что поделать, не все сразу, черт возьми, блин!
Надо было успокоить нервы привычным способом.
— Виолетта! — закричал Илья Михайлович и бросил смятый лист в другой конец комнаты к другим, сотням таких же несовершенных набросков, накопившихся за последнюю неделю. — Виолетта, твою мать!
— Иду уже, не ори!
Девушка вошла в мастерскую с тем же серебряным подносом в руках. Только теперь вместо чашки с чаем на подносе лежали пачка сигарет с едким вишневым ароматизатором, аккуратный вересковый мундштук и золотая бензиновая зажигалка — подарок жены, давно покинувшей город, не выдержавшей давящего натяжения монохромных дней. Осталась от нее одна эта зажигалка с высеченным изображением лермонтовского Печорина. Своего рода напоминание о чем-то, известном только им двоим.
Закурив сигарету, Гулбаков продолжил работать. Дело пошло быстрее. Некоторые места решил изменить, где-то потемнее, где-то посветлее. Каждому элементу лица и туловища уделил больше внимания, чтобы потом не биться головой об стену в попытке что-нибудь подравнять на холсте красками. Не переставая курить, провел так еще почти час. Помутненное сознание Егора начало осознавать, где и почему находится, а потому парень снова начал предпринимать попытки что-то говорить и встать со стула. Гулбакову это не понравилось, и он позвал Виолетту, которая как раз заварила еще чаю. Силой влив чай Егору в глотку, Виолетта довольно ухмыльнулась и сказала:
— Еще на полтора часа время есть, потом придется отпускать.
— Кончилось снадобье? — спросил Илья Михайлович.
— Ага. Вечерком прогуляюсь.
— Хорошо.
