Но ведь, если я треснулся, то не должен этого понимать, так, кажется? А я понимаю. Тогда что? Но стучит же, а некому.
Ладно. Как говорил ротный, умри, но будь здоров. Ничего, поцарапаемся. Да и необязательно идти сдаваться к лекарям. Может, всё не так страшно?
Открыл окно, сел, закурил. Вытянул руку, сбрасывая пепел за окно. Что - то слегка стукнуло меня по руке. Что за новая ерунда? Вытянул вторую руку, по руке слегка хлестнуло чем - то. Высунулся в окно и получил по лицу. Поймал это “что - то”.
Ёлки - палки, это же Колины удочки. Он их на балкон привязывает, они от ветра болтаются. Ну и стучат по стеклу окна.
Стало так радостно, я рассмеялся. Как хорошо! Коля сунулся в дверь: “Чего орёшь, с ума сошёл, что ли?” - “Смешное приснилось, Коля, бывает.”
Проспал часов двенадцать. Надо же, такая ерунда, а так по голове стукнуло.
Сейчас трудно объяснить, кем была Заглада. А вот пятьдесят с лишним лет назад её знала вся страна. Даже у Высоцкого было: “Он был стахановец, гагановец, загладовец…” Если коротко, это была колхозница, поднятая на щит Хрущёвым и компанией. Она моталась по стране с призывом работать честно, относиться ко всему честно. С этим она появилась и в нашей дивизии. Нас построили на плацу, она стояла рядом с комдивом на трибуне. Больше десяти тысяч человек. Полками, побатальонно. В парадных мундирах. На жаре. Представляете, да? С боевыми знамёнами.
Она с трибуны тоненьким голосочком: “Сыночки, дорогие! Служите честно, слушайте командиров!...” И так далее в том же духе. А мы в десять тысяч глоток: Ура! Ура! Ура!
Да это фиг с ним. Повели её показывать боевую технику. А как же, по полной
программе! И ей не понравилось, что окраска танков матовая. Потому что, мол должны блестеть наши грозные танки! Чтоб, значит, враг издалека видел и заранее боялся. Ну а как иначе! И мы смоченными в масле тряпками протирали машины, чтобы окраска бликовала.
Повезли её показывать летний лагерь. И всё бы хорошо, да не понравился ей лесной беспорядок. Почему в лесу везде валяются сосновые шишки и иголки прямо - таки толстым слоем? Значит, давно не убирают в лесу. А нехорошо. Думаете, треплюсь? Нет. Всё так и было, и потому мы, наплевав на все дела, собрали все иголки и шишки в лагере и округе, выкопали танком огромную траншею (хорошо, не вручную, а вполне могли бы), засыпали в неё всё это, утрамбовали танком и завалили землёй.
Ну а вскоре прибыл кто-то из высших чинов и обалдел от бликующей окраски боевой техники. Что было! А потом начальство узрело лес без шишек и иголок и рассвирепело.
Так мы, опять же забросив учебный процесс, перекрашивали всю технику и из
соседнего леса привезли и разбросали шишки - иголки.
Пожалуй, это был наибольший из армейских идиотизмов за все три года службы.
Только мы уже к тому времени научились. Поняли службу.
У англичан, я читал, говорят: всему, что движется, отдай честь; всё, что не движется, покрась. Тоже ведь понимают службу англичане.
Да и потом, если гражданские суют нос в армейские дела, всегда получается идиотизм вроде этого.
Расстелить дорожку перед тумбочкой дневального до команды "Рота, подъём!” я не успевал. Старшину уже принесло, дежурный по роте вот - вот заорёт “Рота, строиться!” и у меня еще секунд сорок пять до команды “Рота, равняйсь!”, после которой ходить перед строем нельзя.
Бросил скатку дорожки у порога, присел и начал её раскатывать. Старшина стоял в стороне и как только я поравнялся с ним, ударил ногой по скатке. Видимо, он считал, что я не то делаю. Но до команды имею право ходить перед строем. Да и строя ещё не было, по сути. От "Подъём!” до “Равняйсь!” проходит сорок пять секунд, я успеваю. Не успею – получаю втык.
Собрал скатку, начал раскатывать, он опять ударил, только на этот раз по руке ниже локтя. Больно, зараза! Наверно, опять жена ночью отказала, на нас срывает.
Раскатываю снова. Вот-вот дежурный даст команду, ребята почти все стоят в строю, спичка в руке дежурного догорает – это и есть сорок пять секунд. Старшина опять ударяет по скатке и по руке.
Раскатываю скатку, а старшина свирепеет. Хватает меня за плечо, я слышу треск рвущейся гимнастёрки.
И тут терпение моё лопнуло. Сколько же можно терпеть тупого макаронника, эту чёртову срочную службу, когда из тебя круглые сутки делают нерассуждающего тупого болвана?! Тебя давят физически и нравственно. Сколько можно! Убью макарона!
Я схватился за нож и попёр на старшину, смотря ему в глаза, как учили. Он испугался, я видел. Попятился к стенке. Но нож не вынимался из ножен. Я дёргал, а он не вынимался. Я забыл, что со вчерашнего дня мы ходили в наряд не с финками, а со штык - ножами, а он пристёгивается ремешком за рукоятку. Поэтому старшина остался жить, а меня огрели по голове табуреткой.
Очухался я в сушилке от вони портянок. Болела голова, хотелось пить и курить. В карманах было пусто. Такая вонизма, жуть! И очень жарко, сушилка же.
