В конечном счете по прошествии еще получаса почти все мною благоприобретенное мы вдвоем в лифт погрузили. Я, если честно, устал изрядно и уже даже начал сомневаться в правильности выбора вида спорта, который меня к небывалой стройности привести должен. Я даже пару секунд подумал, а не лучше ли вновь к бегу вернуться? Ну да ладно… Это, видать, секундная слабость нахлынула, а со слабостями настоящий спортсмен завсегда бороться должен! Бороться и побеждать. Паче того, до окончания погрузки всего-то пара железяк и осталась. Блин здоровенный, хромом, изумительно блестевшим, покрытый, и гриф, больше похожий на толстый лом с крупной резьбой на концах. Лом, кстати, тоже блестел.
Продавец обреченно вздохнул, лом в серединке ухватил, крякнул, в позвоночнике малость прогнулся и с трудом его на плечо взвалил. А взвалив, пошатываясь и напрягшимися сухожилиями хрустя, в сторону лифта побрел, теперь уже вслух матерясь. Ну, правда, пока еще шепотом. И добрел-таки! Смог! Вот она, настоящая воля к победе и выполнению плана продаж! Молодец, одним словом. Ну а там, в лифте, поскольку мы уже весь пол стальными принадлежностями заняли, взгромоздился он поверх железной утвари и, лом с плеча свалив, замер в блаженном ожидании меня, последний блин к лифту несущего. А я нес. Я уже, если честно, из последних сил нес. Я его, этот блин тяжеленный, к груди своей, как дитя родное, прижал, под углом в сторону лифта склонился и так, больше инерцией влекомый, эту остатнюю железяку на погрузку волок.
И все бы хорошо, но маленькая неприятность все же вышла.
Пальцы мои, до этого перенесенными тяжестями измученные, долго холодную железку весом в четверть центнера держать больше не способные, этого кузена танкового люка в конце концов не удержали и, даже не особо разжимаясь, хватку свою ослабили. От этого блестящий стальной диск с надписью «25 кг» обрел свободу и отправился в неконтролируемый полет. Летел он вниз почти по идеальной прямой, лишь немного уклоняясь от вектора свободного падения за счет того импульса, который я ему придал, пока изо всех сил в лифт затащить старался. Ну а потому как твердость рук и сила воли покинули меня практически на самом пороге этого вожделенного подъемного сооружения, задачу свою я, считай, выполнил почти что полностью. Пролетев вниз чуть больше метра и пару дециметров вперед, блин пересек-таки створки лифтовых дверей и успешно прибыл туда, куда я его, собственно, и волок.
Исполнение задуманного плана не могло не порадовать. По крайней мере, меня. Да и продавец, выбери он немного другую диспозицию внутри лифтовой кабины, тоже наверняка обрадовался бы, потому что железка, как это и задумывалось, внутри лифта оказалась, а значит, ее еще раз тащить и два раза одну и ту же работу делать теперь нужды никакой нет. Однако же не свезло. Потому не свезло, что весь остальной пол лифтовой кабины, как я и сказал, уже металлоломом заставлен был, и продавцу ничего другого не оставалось, кроме как у самого выхода, с ногами на железо взгромоздившись, расположиться. Вот это самое местоположение его радость от окончания погрузки как раз и смазало. Еще ничего не подозревая, стоял он у самого входа в кабину, двери руками придерживал и терпеливо ожидал, когда я последнюю тяжесть притащу.
Ну притащил. И что, легче стало?
Последний блин, запущенный мною в свободный полет, прочертив почти вертикальную прямую, своим жестким ребром и внушительным весом приземлился ровно на ногу блаженно улыбающемуся продавцу. Одну сотую долю секунды продавец, еще не верящий в случившееся, продолжал радостно лыбиться, предвкушая скорое окончание погрузо-разгрузочных работ. Но только одну сотую! Потом болевой сигнал, полученный в результате тесного знакомства пальцев ног, прикрытых лишь тонкой парусиной модных нынче кедов, с двадцатью пятью килограммами твердого железа, ворвался в его мозг и развалил окружающую реальность на миллион мелких осколков. В результате этой эпохальной встречи теплого с жестким менеджер заорал. Заорал так громко, что почти всякий, кто на тот момент в торговом центре променады за покупками совершал или в магазинах разнообразных таким же продавцом трудился, ор этот за сигнал пожарной тревоги принял и поскорее к выходу короткими перебежками поскакал, через плечо боязливо оглядываясь. Меня же не звуковая палитра и не децибелы больше всего поразили, нет. Что я, на самом-то деле, взлетающего истребителя никогда не слышал, что ли? И слышал, и видел – ничего удивительного. Тот, когда на взлете форсаж врубает, даже немного громче звучит. Незначительно, конечно, но все ж таки погромче. Так что ничего тут нового или до глубины души восхищающего. Меня другое поразило.
