Бахчанов, однако, ошибся: назавтра его никуда не вызвали. Целый день он по-прежнему просидел в камере один, в совершенной тишине. Лишь утром, в обед и вечером на минуту открывалась дверь, и тюремный надзиратель, похожий на разжиревшую амбарную крысу, молча входил в камеру, ставил на железный столик какую-то бурду и уходил. Бахчанов, несмотря на отвращение, ее съедал, так как отлично понимал, что лучшей пищи не будет, а силы сохранять ему нужно.
На следующий день повторилось то же самое. Третий не отличался от двух предыдущих. Потянулись томительные дни и недели одиночного заключения, а на допрос Бахчанова все не вызывали. Он понял: видимо, его хотели взять измором, пытали одиночеством и неизвестностью. Свиданий, передач, книг, чернил с бумагой, даже прогулок — всего этого он был лишен.
Впрочем, примерно через месяц ему разрешили ежедневную пятнадцатиминутную прогулку по тюремному двору — в результате неоднократных протестов, которые он заявлял врачу. Это было для Бахчанова большой победой и радостью. Радовал не только воздух, но и общество политических заключенных, вереницей прогуливавшихся по двору.
Несмотря на сугубую строгость и недреманное око надзирателей, заключенные ухитрялись перекинуться двумя-тремя фразами. Договаривали жестами, взглядами, а изредка и записками.
И на следующей прогулке он крикнул на весь двор:
— Товарищи! Объявим голодовку-протест. Пусть не уравнивают нас с уголовниками…
Как псы, сорвавшиеся с цепи, кинулись к нему надзиратели. Прогулка немедленно была прервана. Заключенных загнали в камеры. Но, брошенный в тюремный карцер, Бахчанов утешал себя одним: искра сопротивления заронена. Пламя вспыхнет.
И оно вспыхнуло. К обеду никто не притронулся, к ужину — тоже. Напрасно начальник тюрьмы угрожал заковать всех в кандалы. Угроза не подействовала. На четвертый день голодовки начальство, опасаясь и тюремных волнений, и общественного мнения в связи с этим, пошло на частичную уступку: разрешило передачу книг с воли, — разумеется, не политического характера.
Но на Бахчанове это "послабление" никак не отразилось: ему никто ничего не передавал. Размышляя по этому поводу, он пришел к грустным выводам: либо многие товарищи из тех, кто мог бы попытаться наладить с ним связь, тоже арестованы, либо тюремщики пресекают такие попытки.
Вскоре последнее предположение подтвердилось. Как-то раз надзиратель принес ему томик Аксакова, в котором было, видимо совсем недавно, вырвано несколько страниц. Бахчанов заволновался: сомнений быть не могло, — кто-то из друзей пытался написать ему шифровку, и это было разгадано тюремщиками… Но к горечи примешивалась и радость: ведь сама книга-то все-таки была весточкой с воли, — значит, товарищи помнят о нем, знают, где он и что с ним…
Недели через три монотонное течение жизни было прервано новым событием. Рано утром Бахчанов услышал справа от себя неравномерный, с паузами, стук. Нетрудно было установить, что стучит сосед по камере. Еще в ссылке Бахчанов научился понимать тюремную "азбуку". Остерегаясь провокации тюремщиков, он ответил сдержанно. Спросил, кто стучит. Сосед по камере отстучал, что он — уфимский социал-демократ; только что переведен из общей камеры в одиночку; от надзирателя узнал, что за стеной находится собрат по партии; хочет познакомиться.
На этот раз Бахчанов ему больше не отвечал, решив проверить, так ли это на самом деле: не исключена возможность, что в соседнюю камеру подсадили пшика.
Но дня через два он встретился со своим соседом в бане, куда повели партию заключенных мыться, и все сомнения его рассеялись. Сосед оказался молодым человеком с истощенным, чахоточным лицом и ввалившимися глазами.
Товарищ Вениамин — таково было его партийное имя — признался Бахчанову, что, не будь у него, Вениамина, уверенности в том, что оставшиеся на воле товарищи организуют побег, он бы не выдержал заключения.
Тут же в бане Бахчанов обратил внимание на одного заключенного, безучастно сидевшего на лавке, с взглядом, неподвижно устремленным на собственное колено. Бахчанову показалось, что где-то он видел это красноватое, точно из меди, лицо.
А выходя из бани, вспомнил: да ведь это Никодим Лойкин, когда-то с пеной у рта отстаивавший точку зрения пресловутых "друзей народа".
Бахчанов спросил надзирателя, и тот подтвердил: да, это Лойкин.
— За что сидит?
Надзиратель только пожал плечами. Не знаю, мол, хотя, несомненно, знал. В камере Бахчанов простучал Вениамину: не знает ли он, за что посажен Лойкин?
Сосед ответил, что от заключенных слышал, будто бы за связь с остатком какой-то народнической группы. От тюремного врача Вениамину было известно, что Лойкин подал на "высочайшее имя" прошение о помиловании.
"Герой на коленях! Это на него похоже!" — подумал Бахчанов.
Долгими тюремными часами, перестукиваясь с Бахчановым, Вениамин рассказывал о смелых и удачных побегах и вскоре разбудил у него волю к побегу.
