Бахчанов прекрасно понимал, что все эти издевательские мнимо-добродушные слова — простая дымовая завеса, из-за которой враг любил наносить свои удары. Бахчанов молчал и настороженно ждал, когда начнет свою атаку пресловутый "Мокрий Квакович".
Но этот прожженный охранник как будто бы не спешил. Он даже принял позу смиренного свидетеля, которого вызвали сюда давать подневольные показания.
Сцепив на тощей груди тонкие желтые пальцы и опустив голову, он спрашивал полужалобным тоном:
— Ну, что вы хотите узнать от меня, господин следователь? Мне ведь так не хотелось бы огорчать ваших мучеников!
— Правосудию нужны объективные факты, господин Кваков.
— Правосудию? Факты? Что же поделать — извольте. Да, конечно, мне известно, что Алексей Степанович участвовал в санкт-петербургском сообществе, именуемом "Союзом борьбы за освобождение рабочего класса". Это первое. Был сослан, потом бежал, примкнув к социал-демократической организации "искровского" направления. Но я думаю, что одно только участие в сих несакраментальных организациях не дает основания слишком строго судить заблуждающегося молодого человека.
Следователь улыбнулся:
— Не будем входить в юридические тонкости, уважаемый Мокий Власович. Это дело следствия и суда. А сейчас будьте добры продолжать ваши интересные свидетельские показания.
— Продолжаю, — вздохнул старый цербер, — но что же я могу еще показать? Все ведь сущие пустяки, едва ли стоящие внимания.
— Для правосудия достойны внимания и мелочи, Мокий Власович.
— Хорошо-с. Но должен ли я свидетельствовать, что Алексей Степанович хотел меня застрелить?
— Непременно.
— Я бы предпочел об этом умолчать.
— Никак нельзя, Мокий Власович. В следственных делах имеются показания ряда лиц, подтверждающих этот факт.
Кваков бросил пытливый взгляд на Бахчанова и развел руками:
— Ах, если так, тогда другое дело. Но скажите: сильно ли отягощается этим фактом вина господина Бахчанова?
— По совокупности всех противозаконных деяний уголовное положение грозит не меньше как десятилетними каторжными работами.
— Ай-ай, — покачал головой Кваков и, приблизив свое лицо к Бахчанову, другим тоном прибавил: — А что с Татьяной Егоровной? Поди, мучается, бедняжка? Счастье ваше, что я жив, иначе тяжкая вина пала бы на нее. — Он обернулся к следователю: — Скажите, господин следователь, а имеется ли возможность несколько смягчить участь подсудимого?
— Возможность эта в чистосердечных показаниях. Кроме того, подследственному дается право истребовать себе адвоката.
— Прекрасно, прекрасно. Но мы, конечно, не хотим говорить? Не правда ли, Алексей Степанович? — Кваков обернулся к Бахчанову.
— Как видите, — пожал плечами следователь.
— Да-с, тяжелый случай.
Пока происходил этот разговор, Бахчанов прикидывал: игнорировать ли предстоящий судебный процесс или принять в нем участие? В последнем случае, хорошо бы использовать его как трибуну для разъяснения программы партии и беззаконий царского правосудия.
Но вторая возможность была бы желательна только в том случае, если бы суд происходил при открытых дверях, в присутствии же одних лишь чиновников и жандармов не было смысла метать бисер перед свиньями. Таким образом, оставалась в силе первоначальная задача: полное самоустранение из трагикомедии суда.
Между тем Кваков поглаживал свое дряблое лицо ладонью и сквозь растопыренные пальцы смотрел на Бахчанова немигающими глазами, точно змея перед прыжком на свою жертву. Потом сухо и жестко заговорил:
— На вашем месте, господин следователь, я бы чуть приоткрыл завесу перед подследственным. Я бы сказал ему: вот среди вашей революционной публики идут какие-то толки про рижский застенок. Говорят, там прибегают к особым методам допроса. Эффект будто бы поразительный. Самые неразговорчивые становятся чуть ли не Демосфенами. Так ли — не ведаю, сам не бывал в рижском охранном отделении. Можно бы, конечно, поехать туда вместе с Алексеем Степановичем, но согласен, что слишком хлопотливо с перевозочкой-то. Однако ведь можно устроить все чинно и просто здесь, в Санкт-Петербурге-с. Была бы только охота, ась? — Он отнял ладонь от лица и зловеще рассмеялся.
— Ну зачем же, — сказал следователь тоном притворного протеста, — я надеюсь, что мы с господином Бахчановым сумеем договориться подобру-поздорову.
— Ох и добрая же вы душа! — покачал головой Кваков и, скрывая усмешку, неслышно вышел.
— Итак, перейдем к делу, — сказал следователь. — Вы будете давать какие-нибудь показания?
— Нет.
Следователь пожал плечами, что-то черкнул в бумагах и, прежде чем вернуть Бахчанова в тюрьму, заметил:
— Своим поведением вы очень осложняете свое положение. Скоро пожалеете об этом, да будет поздно. И уж не я займусь вами, а другие, более опытные и, надо думать, беспощадные люди.
В этих словах зазвучала столь дурно скрытая угроза, что Бахчанов более уже не сомневался, что на этот раз судьи так или иначе постараются загнать его на каторжные работы куда-нибудь в забайкальские рудники и добить не здесь, так там.
Зачем же тогда пассивно ждать той минуты, когда тебя поведут на закланье? Нет, надо бежать, и как можно скорей.
