— Знаешь, если бы не требования конспирации, я бы не отказал себе в удовольствии выразить ему свое сочувствие, — смеялся Промыслов. — Кстати, наш гостеприимный хозяин знает его и нередко принимает у себя.
Бахчанов с беспокойством поглядел на двери, ведущие в библиотеку генерала.
— А не кажется ли тебе, Глеб, что даже кратковременное пребывание здесь — все-таки игра с огнем?
— Конечно, с огнем, — продолжал смеяться Промыслов, — только прибавь: с бенгальским.
И он пояснил: Некольеву сейчас не до визитов. У него самого в особняке сегодня состоится съезд гостей. Съедутся всякие чины и биржевые дельцы. Переполох наделало письмо, недавно присланное Платоном. Он стал на Дальнем Востоке очень близким к тамошнему наместнику и, таким образом, сейчас находится в курсе всех планов, вынашиваемых придворной камарильей. Между Некольевым и Промысловым-старшим возникли трения. Генерал рассказывал, как все это произошло. Однажды захворал Промыслов-старший. У него на некоторое время даже отнялась нога. Врачи ждали повторного удара. Вкрадчивый Аркадий Геннадьевич поспешил напомнить встревоженному тестю, что следовало бы подумать о близких, об их будущем обеспечении.
Промыслов-старший вызвал нотариуса, стал советоваться о проекте завещания. Конечно, Аркадий Геннадьевич и в этом деле принял самое энергичное участие. Он настоятельно советовал своему тестю вычеркнуть из числа наследников опального младшего сына и вообще отречься от него. При этом он сослался на свое официальное положение в обществе, считая, что покровительство отца такому сыну позорит всю фамилию. Промыслов-старший колебался. Он выражал надежду, что сын его еще одумается. Он ссылался на "голос крови", на нежелательность скандала. Но Аркадий Геннадьевич пугал возможными неприятностями, могущими угрожать Промыслову-финансисту со стороны департамента полиции и Промыслову-военному со стороны наместника.
Дальше в лес — больше дров. Произошел крупный разговор, затем спор, в результате которого раздраженный тесть порвал проект завещания.
— Нечего ожидать моей смерти, — заявил он зятю и дочери, — а капиталы пущу в дело!
Он выздоровел и снова принял участие в биржевых операциях. Тут подоспело письмо Платона. Тот настоятельно советовал отцу принять участие в южноманьчжурских концессиях, суливших миллионные прибыли.
— Во всей этой капиталистической свалке я, разумеется, не принимаю никакого участия, — сказал Глеб в заключение, — но скажу тебе, Алексис, что за свою долю наследства в завещании я бы с Некольевым поборолся. И не ради себя, конечно, а ради партии. Всю свою долю наследства я бы отдал в ее кассу. Мы ведь очень бедны. Даже вот тебе сейчас в столь сложном положении и то не можем дать некоторую толику денег.
Когда он коснулся своих московских впечатлений, сразу же зашел разговор о Тане. Бахчанова очень интересовала ее жизнь.
— Татьяна Егоровна молодцом, — уверял Промыслов. — Правда, за последнее время я ее мало видел, но часто справлялся о ней у товарищей. По их отзывам, она ведет себя превосходно, быстро вошла в нашу работу. Единственно, что ее тревожит, так это судьба мужа. Я предложил товарищам помочь ему бежать и устроиться с семьей где-нибудь в Финляндии. Но, говорят, состояние здоровья Лузалкова настолько неважное, что о немедленном побеге не может быть и речи. Надо как-то иначе облегчить его положение. Вот вернусь в Москву, и там что-нибудь придумаем…
Он вскоре ушел, сказав, что должен повидаться с каким-то человеком. Этот человек как раз и обещал помочь беглецам некоторой суммой денег.
Бахчанов прилег на диван, но, возбужденный всем пережитым, заснуть не смог.
Осаждали всякие мысли, и, чтобы успокоить себя, он встал, открыл форточку и с наслаждением вдыхал свежий зимний воздух, которого так долго был лишен.
Воздух успокоил его, он вернулся к дивану и сразу уснул.
Он не знал, сколько времени проспал, но в окно, сквозь кисейную занавеску, уже глядел звездный вечер. В прихожей кто-то громко постукивал ногами. Это был Глеб. Он только что вернулся.
— Все разведано, Алексис. Вокзалы полны филерами. На перронах и даже на товарной станции усиленные наряды полиции. Шарят по всем вагонам. В ряде мест идут облавы. Пахомыч сообщил, что даже к ним в особняк пожаловала полиция. Конечно, справлялись о многогрешном рабе божьем Глебусе. По-видимому, что-то пронюхали. Нам нужно с тобой сегодня же сниматься с якоря. От любования питерскими вокзалами, разумеется, воздержимся. Есть другая стратегия. За Волынкиной деревней у разъезда нас будет ждать в два часа ночи воз с сеном. Возница свой человек, родитель одного путиловского товарища. Нас, укрывшихся в сене, подвезут к ближайшей загородной станции. Там мы заберемся в паровоз, поближе к горячему машинному маслицу (об этом все уже обговорено с машинистом) и таким образом долетим до тишайшей Луги. Дальше видно будет. Деньги и документы раздобыты главным образом для тебя. Мне же до Москвы путь невелик. Обойдусь. Ну, а пока, приличия ради, пойдем в библиотеку подагрика и полистаем фолианты о беспозвоночных.
