— Да какие уж там политические! — с горечью воскликнул Промыслов. — Я бы за эту самую политику всыпал бы Ляксейке по двадцатое, кабы знал вот такое…
Надзиратель довольно осклабился:
— Ладно, ладно. Не теряй времени. — И многозначительно показал на часы.
— Дядюшка, — сказал Бахчанов, — ну как же там, дома-то, в Пензенской? Все здоровы?
— Здоровы-то все, — глаза Промыслова стали строгими. — Бабушка вот только с сочельника хворает… А по хозяйству, сам знаешь, одному приходится покеда мотаться. Спасибо, еще свекруха немного помогает… Да как же это тебя угораздило в политику, а? В Савеловке как узнали — ахнули! Ляксейка тихоня — и вот те на!
Надзиратель сделал нетерпеливое движение. Промыслов покосился на него и понес всякую околесицу о неурожае, о граде, который выбил хлеб, ловко, между прочим, вставляя фразы о судьбе некоторых земляков, так что Бахчанов, жадно ловивший слова Промыслова, прекрасно расшифровывал их истинный смысл.
— Осталось пять минут! — процедил надзиратель, прохаживаясь по комнате.
Промыслов расстегнул армяк и, вытирая платком лоб, точно ему было жарко, стал на несколько секунд перед Бахчановым, спиной к надзирателю. Бахчанов увидел на груди "дядюшки" прикрепленный булавками кусок картона. На нем крупными буквами было выведено:
"Сообщи день побега. Мы поможем. Конвойный солдат Алимардинов за нас".
— Свидание окончено! — заявил надзиратель уже после того, как "бородатый студент", застегнув армяк, снова пустился в сетования. Вздыхая и сморкаясь в красный платок, "дядюшка" попятился к дверям.
— До свидания, дядюшка! — воскликнул Бахчанов, пристально глядя на него из-за решетки. — Вы мне тут в воскресенье приснились. Будто тянете из воды утопленника. Вот и свиделись…
— В воскресенье? — повторил Промыслов. — Воскресный сон всегда в руку… Ах, Ляксейка, Ляксейка! И надо было тебе соваться в такое…
Надзиратель подтолкнул его к двери.
— Ладно. Хватит. Возьми свой узлище, борода, и топай…
Одним метелистым февральским утром санкт-петербургское общество было взволновано слухами о необычайно дерзком побеге группы политических заключенных. Цензура запретила газетам сообщать об этом происшествии, но из уст в уста передавались подробности. Рассказывали, что во время воскресной прогулки девять заключенных набросились на двух надзирателей и быстро обезоружили их. Отнятыми ключами открыли ворота в наружный двор и напоролись на часового. Но он не пустил в ход оружие, а сам присоединился к беглецам.
И вот теперь Бахчанов сидел с Глебом в квартире на Мойке. Квартира эта принадлежала одному из давних друзей дома Промысловых — отставному генералу, когда-то очень благоволившему к Глебу.
Бахчанов восхищался товарищами, принимавшими участие в смелом набеге на тюрьму. Отвагу же и ловкость Промыслова приравнивал к смелости и находчивости одного из самых выдающихся деятелей "Народной воли" — Михаила Фроленко, неоднократно освобождавшего своих партийных друзей из тюрем.
Переодевшись в подходящий костюм, принесенный друзьями Глеба, Бахчанов все еще с удивлением осматривал просторную гостиную чужой барской квартиры. Ему было нелегко отрешиться от бурно нахлынувшего чувства радости, вызванного свершившимся освобождением из тюрьмы.
В сыром и глухом узилище Бахчанова иногда одолевала беспокойная мысль о том, как бы не заболеть душевно от длительного заточения в полутемной одиночке. Но опасения эти оказались напрасными. Он чувствовал, что покинул тюрьму, не растеряв в ней своих физических и умственных сил.
— Это все оттого, что с твоей помощью, дорогой Глеб, я покинул тюрьму вовремя, — говорил он Промыслову.
Немного странным и необычным казалось Бахчанову искать убежища в квартире генерала. Но Промыслов утешал:
— Будь покоен, Алексис. Сюда не заглянет, по крайней мере в ближайшие сорок восемь часов, ни одна собака из охранки. Квартира эта малолюдна и вне подозрений, даже со стороны господина младшего дворника. Сам же хозяин сейчас volens nolens [7] прикован подагрой к своему любимому креслу и только изредка позволяет навещать себя самым близким друзьям. Мне он позволил, с моим бывшим товарищем по университету, то есть с тобой, свободно пользоваться домашней библиотекой. Нам, видишь ли, нужно изучить иностранную литературу о беспозвоночных. Такова благопристойная причина нашего пребывания здесь.
— Ну, а дальше что?
— А Питере тебе работать, конечно, невозможно. Департамент полиции поднял на ноги всю свою преисподнюю. Мы думаем не сегодня-завтра отправить тебя в один из западных городов. Дело теперь только за документами и деньгами.
Затем Промыслов сказал, что он очень хорошо представляет себе, как будет взбешен этот новоявленный Катон из судебной палаты — Аркадий Геннадьевич, — когда узнает о побеге тех, кому мечтал нашить на спину каторжный туз. Ведь именно Некольев и должен был выступить на суде с обвинительным заключением по сфабрикованному им делу группы искровцев.
